Статьи Скотта Александера

Скотт Александер — автор блога Slate Star Codex. Подробнее о нём вы можете прочитать в нашей Вики.

Вам, наверное, интересно, зачем я вас здесь собрал

Скотт Александер

По недосмотру древних греков музы блоггерства не существует. И раз уж я не могу начать с должного обращения к музе, придётся обойтись относительно скучным введением.

Этот блог называется «Slate Star Codex»1. Название почти является анаграммой моего имени: Scott S Alexander. К сожалению, в название не попала буква «n» — анаграммы вообще придумывать сложно. Чтобы восстановить космическое равновесие, я поместил лишнюю «n» на картинку в «шапке»2.

У моего блога нет какой-то строго определённой темы, однако у него есть этос, который можно сформулировать так: милосердие к нелепости.

Люди часто склонны отметать идею, с которой они несогласны, как настолько нелепую, что о ней даже не стоит думать. Вообще, люди виртуозно умеют о чём-нибудь не думать, иногда даже героически! Распространитель чепухи недостоин нашего внимания, его ни в коем случае нельзя признавать как равного собеседника.

Милосердие — это способность преодолеть такую реакцию. Способность признать, что если я не понимаю, как некий человек способен верить во что-то настолько нелепое, то, значит, гораздо более вероятно, что я сам что-то не так понял, чем что этот человек ошибается в своих рассуждениях.

Не стоит принимать за милосердие то, что им не является. Расплывчатое карикатурное заявление о том, что никто не может быть уверен в своей правоте или неправоте в любом вопросе, — не милосердие. Когда вы поняли, почему некая идея для кого-то притягательна, вы можете уверенно её отбросить. Также вы не обязаны тратить время, изучая каждое бредовое убеждение, которое вам встретится в жизни. Время ценно. Чем меньше вы его потратите на интеллектуальное сумасбродство, тем лучше.

Милосердие чем-то похоже на идею «забора Честертона». У Г. К. Честертона есть метафора забора, расположенного где-то посреди чистого поля. Путешественник обнаруживает забор, думает: «Не могу представить ни единой причины, зачем тут забор, нужно быть идиотом, чтобы его здесь построить» и разрушает его. После этого путешественника поднимает на рога злобный бык, находящийся с другой стороны забора.

Мысль Честертона в том, что «Не могу представить ни единой причины, зачем тут забор» — это худшая причина его сносить. У кого-то была причина построить забор, и если вы не можете вообразить, что это была за причина, вероятно, вы что-то не знаете о ситуации и влезаете в то, что не понимаете. Однако путешественнику, который знает, что раньше здесь была ферма, но теперь она заброшена, то есть, путешественнику, который понимает, что происходит, ничто не запрещает разрушить забор.

Аргументы чем-то похожи на заборы. Если вы не представляете, как кто-то способен придерживаться неких убеждений, и вы решаете, что это следствие глупости, вы становитесь похожи на честертоновского путешественника, уничтожающего забор. (А философы, как и путешественники, тоже рискуют столкнуться с быком.)

Я пойду ещё дальше и скажу, что даже когда милосердие необязательно, оно всё равно полезно. Самый эффективный способ что-нибудь понять — это попытаться разобраться, почему именно ошибочная точка зрения неверна. Иногда даже потерпевшая полный крах теория приносит пару оправдывающих потраченные усилия жемчужин мудрости, которые невозможно найти в другом месте. Форум рационалистов Less Wrong 3 учит идее «стального человека»4: дурацкую точку зрения следует перестраивать в наиболее близкую к ней разумную точку зрения, а затем смотреть, чему благодаря этому можно научиться.

Таков этос данного блога, и мы продолжим, как говорил Авраам Линкольн, «не испытывая ни к кому злобы, с милосердием ко всем, с непоколебимой верой в добро, как Господь учит нас его видеть»5.

  • 1. Букв. англ. «Кодекс сланцевой звезды». — Прим.перев.
  • 2. Речь идёт об оформлении блога на странице slatestarcodex.com. — Прим.перев.
  • 3. Автор подразумевает исходный сайт lesswrong.com. — Прим.перев.
  • 4. Речь идёт об антониме «соломенного чучела». «Соломенным чучелом» (англ. straw man) называют подмену аргумента собеседника его ухудшенной версией. «Стальной человек» или «стальное чучело» (англ. steel man) — подмена аргумента собеседника её улучшенной версией. — Прим.перев.
  • 5. Автор цитирует вторую инаугурационную речь Авраама Линкольна. Перевод цитируется по сайту Северная Америка. Век девятнадцатый. — Прим.перев.
Перевод: 
Alaric
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (3 votes)

О пользе любезности, общин и цивилизации

Скотт Александер

[Предупреждение о содержании: Обсуждение социальной справедливости, насилия, спойлеры книг Жаклин Кэри]

[Добавлено позже: Этот пост был вдохновлён дискуссией с знакомым моего знакомого на Facebook, и этот человек с тех пор стал несколько известен. Хотя я категорически не согласен с ним по поводу предмета обсуждения, я ничего не имею против него лично. Поскольку некоторые люди, что иронично, использовали этот пост как предлог для того, чтобы критиковать его каждый раз, когда он пишет что-нибудь вообще, я решил скрыть его личность под псевдонимом “Эндрю Корд” для того, чтобы немного усложнить это.]

I.

Эндрю Корд критикует меня за моё смелое и спорное предположение о том, что, возможно, люди должны пытаться говорить немного меньше бесстыдной и вредной лжи:

Мне кажется в какой-то степени ироничным и печальным то, что «рационалистское сообщество» любит использовать в качестве слогана «рациональность побеждает» и при этом явно не побеждает. А потом они жалуются на поражение вместо того, чтобы сменить тактику на ту, используемую теми, кто побеждает.

Вероятно, это из-за того, что если вы *действительно* хотите побеждать, вам на самом деле нужно заботиться о победе, следовательно, вы должны придерживаться неких убеждений, а это означает, что вы должны принять «убивающую мышление политику» (Политика — убийца разума — популярная в рационалистском сообществе мысль о том, что политика мешает объективным дискуссиям — прим. пер.) и тезис о том, что «политика — это война, и аргументы — её солдаты», а Скотт явно скорее будет всю жизнь побеждённым, чем сделает это.

Этот пост развенчание статистики о ложных подозрениях в изнасилованиях — именно то, что я считаю проблемой Скотта. Он, кажется, искренне считает, что свои время, энергия и умственные усилия стоят того, чтобы осознать плохое мировоззрение плохих людей и оспаривать его, вооружившись до зубов статистикой и анализом прибылей и потерь.

Его доводят до *безумия* ​​люди, с которыми он бесстрастно соглашается, но которые готовы подкрепить свои убеждения войной и огнём, а не трусливыми глупостями типа командных дебатов.

Честно, меня тошнит от этого. Именно с этим борцы за «социальную справедливость» вроде меня *намерены* бороться и «провоцировать» (trigger — в оригинале), используя «провоцирующие» броские фразочки о хныкающем малодушии привилегированных белых союзников.

Иными словами, если схватка важна для вас, сражайтесь непристойно. Если это означает ложь, лгите. Если это означает оскорбления, оскорбляйте. Если это означает затыкание людей, затыкайте их.

Я всегда радуюсь, когда мои идеологические противники выступают и говорят открыто и смело то, в чём я всегда их тайно подозревал. Ещё лучше, когда в этом участвует знаменитость, и я могу сказать всем, «Эй! Я спорил со знаменитостью!»

Моей естественной реакцией было бы показать некоторые причины того, почему, на мой взгляд, Эндрю не прав: начать с истории понятия «благородная ложь», затем перейти к примерам, показывающим, почему оно обычно работает не очень хорошо, и закончить тем, почему оно в принципе вряд ли будет работать хорошо в будущем.

Но, в некотором смысле, это будет беспочвенное утверждение. Я не буду уважать аргументы Эндрю. Я даже наполовину не буду использовать предлагаемые им методы.

Уважительным способом опровергнуть аргументацию Эндрю будет распространение злобной лжи о нём в нескольких СМИ, последующее раздувание шумихи и… Мне останется только подождать, пока его репутация не будет уничтожена.

Тогда, если стрессовая ситуация закончится разрывом аневризмы в его мозгах, я смогу потанцевать на его могиле, напевая:

♪ ♬ Моя победа в споре была крайне убедительной. Теперь ты больше не сможешь аргументировать в поддержку противных методов ведения дискуссий ♬ ♪

Я не собираюсь так делать, но я не вижу в подобных действиях ничего, с чем Эндрю мог бы поспорить. Я имею в виду, он считает, что сексизм вредит обществу, поэтому распространение лжи и возможность сгубить кого-то могут быть оправданы в целях борьбы с сексизмом. Я же считаю, что дискурс, основанный на швырянии грязью и лжи вредит обществу. Таким образом…

II.

На самом деле, все эти разговоры о лжи и распространении слухов являются именно «трусливыми глупостями типа командных дебатов» в терминологии Эндрю. Вы знаете, кто доводил дело до конца? ИРА. Они были не согласны с британской оккупацией Северной Ирландии, и они не боялись спорить с людьми как можно более убедительно — так, как только может убеждать подкинутая ночью в окно начинённая гвоздями бомба.

Почему бы не убить видных расистских и сексистских политиков и интеллектуалов? Я не буду называть имена, поскольку это всё-таки будет чересчур, но я уверен, что вы сами можете вспомнить несколько настолько успешных и харизматичных людей, что если бы они исчезли, немедленно заменить их каким-либо настолько же авторитетным расистом/сексистом было бы невозможно, и соответствующие движения испытали бы серьёзные проблемы.

Кто-то может обратиться к идеям «общественного договора» или «всеобщего правила цивилизованных людей: не прибегать к насилию», но не Эндрю:

Я думаю, что факт использования или неиспользования определённого оружия мной никак не влияет на то, используется ли оно против меня. Люди, которые думают, что такое влияние есть, апеллируют либо к какой-то смутной кантианской морали, которая, на мой взгляд, неверна, либо к какому-то особому виду «благородства среди врагов», которое, я думаю, не существует.

И не несите чушь о полиции. Я уверен, что такой умный человек, как вы, может придумать новые хитрые, захватывающие способы совершения идеального убийства. Вам нужен этот странный общественный договор только в том случае, если вы не уверены, что у вас когда-либо будет возможность совершать преступления безнаказанными.

Он продолжает:

Когда Скотт говорит о «ораторских тактиках», он говорит о своей нелюбви к «пулям» и порочит их. На самом деле это идеально вписывается в то, о чём я говорю… быть «за пули» или «против пуль» смешно. Пули, согласитесь, нейтральны. Я за то, чтобы использовать их в свою пользу настолько активно, насколько они только могут помочь мне в устранении способности врага использовать их.

В войне, настоящей войне, войне за выживание, вам нужно использовать всё оружие, которое есть в вашем арсенале, потому что вы предполагаете, что враг будет использовать всё, что есть у него. Потому что вы понимаете, что это ВОЙНА.

Я чувствую искушение ответить на это множеством примеров.

Например, «И именно поэтому США немедленно превращает в радиоактивный пепел каждую страну, с которой они воюют».

Или «И именно поэтому невозможность Женевской конвенции была настолько очевидна, что никто даже не потрудился принять участие в конференции».

Или «И именно поэтому по сей день мы решаем все международные разногласия тотальной войной».

Или «И именно поэтому Мартин Лютер Кинг был немедленно забыт, и единственными, кто преуспел в движении за гражданские права, были Синоптики (леворадикальная боевая организация, действовавшая в США во времена войны во Вьетнаме — прим. пер.)».

Но я думаю, что на самом деле я хочу сказать: «Ради всего святого, если ты так сильно любишь пули, прекрати использовать их в качестве метафоры для распространения ложной статистики и купи пистолет».

(Я осознал, что, вероятно, не должен был говорить этого. Если меня скоро застрелят, укажите на этот текст полиции.)

III.

Итак, давайте установим, почему насилие не явлется Единым Истинным Лучшим Способом Решить Все Наши Проблемы. Вы можете прочесть большую часть этого у Гоббса, но этот пост будет короче.

Предположим, я радикальный католик, который считает, что все протестанты заслуживают смерти, и, следовательно, постоянно убиваю протестантов. Пока что всё нормально.

К сожалению, могут существовать некоторые радикальные протестанты, которые считают, что все католики заслуживают смерти. Если их ещё не было раньше, вероятно, они появились сейчас. Таким образом, они убивают католиков, мы все несчастны и/или мертвы, наша экономика рушится, сотни невинных людей умирают от шальных пуль, и нашу страну остаётся только слить в унитаз (в оригинале — “our country goes down the toilet”).

Таким образом, мы заключаем договор: я больше не убиваю протестантов, вы больше не убиваете католиков. Конкретный ирландский пример называется «Белфастским соглашением». Общий случай называется «цивилизация».

Затем я пытаюсь уничтожить ненавистных протестантов с помощью правительства. Я вовсю пытаюсь продавить законы, запрещающие протестантские богослужения и мешающие людям осуждать католицизм.

К сожалению, следующее правительство может оказаться протестантским, и они пропустят законы, запрещающие католические богослужения и мешающие людям осуждать протестантизм. Никто не может безопасно исповедовать свою религию, никто не может узнать о других религиях, люди постоянно планируют гражданскую войну, академическая свобода сильно урезана, и страну снова остаётся только слить.

И мы снова заключаем договор. Я не буду использовать правительственный аппарат против протестантизма, вы не будете использовать правительственный аппарат против католицизма. Конкретный американский пример — Первая поправка. Общий случай называют «либерализм», или, если драматизировать, «цивилизация 2.0».

Каждая ситуация, в которой обе стороны соглашаются сложить оружие и начинают неплохо относиться друг к другу, уже способствует поразительным достижениям обеих сторон и новой эре процветания человека.

«Секундочку, нет!» — кто-то кричит. «Я вижу, к чему ты клонишь. Ты собираешься сказать, что согласие не распространять злобную ложь друг о друге также будет цивилизованной и полезной системой. Например, протестанты могли бы перестать говорить о том, что католики поклоняются дьяволу; католики могли бы перестать говорить о том, что протестанты ненавидят Деву Марию, и все они могли бы немного отдохнуть от этих историй про “евреи используют кровь христианских младенцев для приготовления мацы»».

«Но в этих примерах были зафиксированные на бумаге контракты, за исполнением которых следило правительство. То есть, может быть, поправка «Клевета запрещена” к Конституции будет работать, если её выполнение можно обеспечить применением силы (а на самом деле нельзя), но идея просто просить людей не лгать обречена с самого начала. Евреи, без сомнения, будут клеветать на нас, так что если мы прекратим клеветать на них, то всё, что мы сделаем, это откажемся от эффективного оружия против религии, про которую я точно знаю, насколько она варварская! Рационалисты должны выиграть, так что нам нужно размещать кровавые наветы на всех первых страницах газет!»

Или, как выразился Эндрю:

Я думаю, что факт использования или неиспользования определённого оружия мной никак не влияет на то, используется ли оно против меня. Люди, которые думают, что такое влияние есть, апеллируют либо к какой-то смутной кантианской морали, которая, на мой взгляд, неверна, либо к какому-то особому виду «благородства среди врагов», которое, я думаю, не существует.

Итак, давайте поговорим об установлении выгодного для всех теоретико-игрового равновесия при отсутствии централизованных смотрителей. Я знаю два основных способа: взаимный коммунитаризм и божественная благодать.

Взаимный коммунитаризм — это, вероятно, то, как эволюционировал альтруизм. Некоторые млекопитающие начали взаимодействовать по принципу «око за око», когда вы сотрудничаете с теми, кто, на ваш взгляд, будет сотрудничать с вами. Постепенно вы формируете успешное сообщество. Отступники либо присоединяются к вам и соглашаются играть по вашим правилам, либо вытесняются.

Божественная благодать — это нечто более сложное. У меня был соблазн назвать это «спонтанным порядком», пока я не вспомнил поговорку рационалистов о том, что если вы что-то не понимаете, то вам нужно называть это термином, который бы напоминал вам о вашем непонимании, иначе вы будете думать, что всё объяснили, просто дав ему имя.

Но смотрите: я — pro-choice-атеист (pro-choice — позиция, поддерживающая легальность абортов — прим. пер.). Когда я жил в Ирландии, одним из моих друзей была pro-life-христианка (pro-life — соответственно, позиция, поддерживающая криминализацию абортов). Я считал, что она несёт ответственность за ненужные страдания миллионов женщин. Она считала, что я несу ответственность за убийства миллионов младенцев. И всё же она пригласила меня к себе на ужин, не отравляя пищу. И я поел, и поблагодарил её, и отправил ей милую открытку, а не разбил весь её фарфор.
Пожалуйста, постарайтесь оценить это по достоинству. Каждый раз, когда республиканец и демократ разделяют трапезу, происходит чудо. Это равновесие не менее полезно, чем цивилизация или либерализм, но оно было создано без всякого государства.

Если вы захотите перечислить все подобные ситуации, вы никогда не остановитесь. Эндрю говорит, что не существует никакого «благородства среди врагов», но Илиада или любое другое описание древней войны практически полностью состоит из благородства среди врагов, и это благородство не было создано какой-то своего рода гомеровской версией Женевской конвенции; оно просто было. Во время Первой мировой войны англичане и немцы спонтанно вышли из окопов и праздновали Рождество друг с другом, пока где-то в стороне Эндрю кричал: «Нет! Хватит праздновать Рождество! Быстрее, убейте их, пока они не убили вас!». Но его не слушали.

Всё, что я могу сказать о причине этих удивительных равновесий — то, что они, кажется, как-то связаны с наследованием культурной нормы и стараниями не сломать её (редкие наказания отступников, кажется, не слишком ломают её). Как именно была создана эта культурная норма, мне не ясно, но это, определённо, должно быть как-то связано с тем, почему чиновники целой цивилизации одномоментно могут стать на сто процентов честными. Я уверен, что я должен в этом контексте сказать и о теории вневременных решений, и, возможно, напомнить об идее своего рода платонического договора, о которой я писал ранее.

Я думаю, что большинство полезных социальных норм существуют за счет сочетания божественной благодати и взаимного коммунитаризма. С одной стороны, они возникают спонтанно и сохраняются благодаря системе чести. С другой — их сила варьируется в разных группах, и группы, которые обеспечивают их исполнение, гораздо приятнее, чем группы, в которых люди не готовы заниматься этим.

Норма, противостоящая лжи, работает по этой же схеме. Политики врут, но не слишком много. Возьмите первую попавшуюся историю на Politifact Fact Check. Некий республиканец утверждал, что его называющий себя независимым оппонент из партии демократов на самом деле голосовал за экономическую политику Обамы в 97 процентах случаев. Fact Check объясняет, что используемая статистика на самом деле была по всем голосам, а не только по экономическим вопросам, и что члены Конгресса, как правило, более чем в 90% случаев соглашаются со своим президентом: так работает партийная политика. Так что это действительно ложь, и Fact Check правильно сделали, так её классифицировав. Но эта ложь основана на лёгком искажении реальной статистики. Он не взял числа с потолка, он даже не добавил от себя что-то еще, типа «Мой оппонент лично участвовал в разработке большинства законов Обамы».

Даже Клаймер (автор поста со статистикой ложных подозрениях в изнасилованиях, который упоминался ранее — прим. пер.) солгал меньше, чем он мог бы. Он получил свои поддельные числа, объединив число изнасилований на половой акт с числом изнасилований за жизнь, и мне действительно трудно представить, чтобы кто-нибудь сделал подобное случайно. Но он не смог заставить себя пройти ещё чуть-чуть вперёд и просто полностью выдумать числа, не имеющие какого-либо отношения к реальности. И часть меня задаётся вопросом: а почему? Если вы собираетесь использовать числа, которые, как вы знаете, будут ложными, для того, чтобы губить людей, то почему лучше получить число из заведомо неверной формулы, а не просто пропустить всю математику и придумать сразу число? «ФБР установила, что ложных заявлений об изнасиловании никогда не было, мой источник — неизвестный отчёт, который они недавно опубликовали; если в вашей библиотеке его нет, просто поймите, что в библиотеках не может быть всё, и в этом нет ничего подозрительного».

Это заявление было бы более правдоподобным, чем то, что он сделал. Из-за того, что он показал свою работу, мне было легко развенчать её. Если бы он просто сказал, что это было в каком-то неизвестном докладе, я бы не стал заморачиваться. Так почему же он идёт по трудному маршруту?

Люди знают, что лгать неправильно. Они знают, что если они солгут, то они будут наказаны (больше ~~спонтанного социального порядка~~ чудесной божественной благодати!). Именно поэтому они хотят застраховать свои ставки, имея возможность сказать «Ну, по сути я не солгал».

И это хорошо! Мы хотим сделать неприемлемой в политике ситуацию, при которой люди говорят, что евреи запекают кровь христианских детей в мацу. Теперь мы развиваем успех: мы начинаем сужать пространство пока что приемлемой лжи. «Да, вы не в буквальном смысле выдумали статистику, но вы по-прежнему солгали, и вы все еще ​​должны быть изгнаны из сообщества людей, ведущих разумные дискуссии, и вашим публичным словам больше никто не будет верить».

Возможно, создание новой нормы против такого рода вещей не удастся полностью. Но, по крайней мере, это предотвратит ситуацию, в которой другие люди увидят успех Клаймера, расхрабрятся, и пространство социально приемлемой лжи мало-помалу будет расширяться.

Итак, на данный момент большую часть того, чем мы обладаем, обеспечивает божественная благодать. Но взаимный коммунитаризм тоже даёт кое о чём подумать.

Я ищу людей, которые проявляют желание честно и рационально обсуждать вещи. Затем я стараюсь обсуждать с ними вещи честно и рационально. Я стараюсь перенести в круг этих людей столько своего социального взаимодействия, сколько вообще возможно.

Пока что весь проект идёт хорошо. У меня приятные друзья, в моих романтических отношениях мало драм, мои споры весьма продуктивны, и я узнаю очень, очень много.

И люди думают «Хм, я могу зависать на форчане и постоянно слышать в свой адрес “пидор”, или же я могу зависать на Slate Star Codex, обсуждать вещи рационально и многому научиться. И если я хочу “попасть в круг”, то всё, что мне нужно сделать — это не быть нечестным мудилой».

И так наша община растет. И во всём мире таинственные божественные силы, поддерживающие честное и доброе равновесие, получают немного больше власти по сравнению с таинственными божественными силами, благоприятствующими лживому и вредному равновесию.

Эндрю считает, что я пытаюсь бороться со всем мировым злом и делаю это крайне глупо. Но иногда я просто хочу возделывать свой сад.

IV.

Эндрю продолжает жаловаться:

Скотт … кажется, [бесстрастно оспаривает] плохое мировоззрение плохих людей … статистикой и анализом прибылей и потерь.

Его доводят до безумия ​​люди, с которыми он бесстрастно соглашается, но которые готовы подкрепить свои убеждения войной и огнём, а не трусливыми глупостями типа командных обсуждений.

Я согласен с тем, что эта критика точно описывает то, что я делаю.

Сравните это со следующей критикой: «Католическая церковь тратит так много энергии на еретиков, которые верят в основном в то же, что и они, когда буквально миллионы индусов в Индии не верят в католицизм вообще! Что за глупые приоритеты!»

Или «Как мог Джозеф Маккарти рассердиться на пару человек из киноиндустрии США, которые, возможно, были коммунистами, когда в Москве были тысячи людей, которые никогда не скрывали свои крайне коммунистические взгляды?»

В Амазонке могут быть гигантские многоножки размером с пол-метра, но меня гораздо больше беспокоят жуки-долгоносики в моём огороженном стеной саду.

Креационисты лгут. Гомеопаты лгут. Борющиеся с вакцинами лгут. Это всё часть Большого Круговорота Жизни. Необязательно поднимать шум по поводу каждой лжи креационистов, потому что человек, слушающий креационистов, вероятно, не тот человек, который будет тронут подобными выкриками. Существует ниша организованных акций против креационистов: к примеру, предотвращение преподавания их точки зрения в школах. Однако малозаметный пост в блоге, «развенчивающий» креационизм — это пустая трата времени. Все желающие рациональных обсуждений уже огородили стеной свой сад и заперли креационистов за его пределами.

Антисемиты спорят противно. Ку-клукс-клан спорит противно. Неонацисты спорят противно. Мы хладнокровно отставляем их в сторону в соответствии с древней поговоркой “haters gonna hate”. Существует ниша организованного противостояния этим группам: к примеру, предотвращение возможности терроризировать людей. Однако малозаметный пост в блоге, осуждающий нацизм — это пустая трата времени. Все желающие милосердных и сочувствующих обсуждений уже огородили стеной свой сад и заперли нацистов за его пределами.

Желающие рациональных и милосердных обсуждений еще не выгнали Чарльза Клаймера из их огороженного стеной сада.

Он не язычник, он еретик. Он не иностранец, он предатель. Он начинает разговор, весь такой поддерживающий либерализм и статистику, а потом он отказывается от собственных идей. Он не просто перестаёт сотрудничать в дилемме заключённого. Он перестаёт сотрудничать, нося при этом футболку «Я СОТРУДНИЧАЮ В ДИЛЕММЕ ЗАКЛЮЧЁННОГО».

На самом деле, вообще говоря, меня обеспокоил не Клаймер, а принимающие его всерьез рационалисты. Умные люди, добрые люди! О чём я и говорю в своей статье. Жуки-долгоносики оказались в нашем прекрасном, обнесённом стеной саде!

Почему я всегда твержу о феминизме? Я чувствую, что мы делаем хорошее дело, мы взаимно ратифицировали наш платоновский контракт интеллектуальной честности и милосердия, мы собираемся постоянно сотрудничать в дилемме заключенного и получать выгоду.

А потом кто-то говорит: «Кроме того, конечно, независимо от всего этого, я оставляю за собой право по-прежнему использовать ложь, оскорбления, харассмент и дурную эпистемологию для распространения феминизма». Иногда они делают это явно, как Эндрю. Иногда они используют более тонкие аргументы, в духе «Вы, конечно, не думаете, что к угнетённым и привилегированным должны применяться одни и те же правила насчёт лжи, оскорблений и харассмента, не так ли?». Наконец, иногда они ничего не говорят, но просто показывают своё истинное лицо перепостом ужасной статьи с ложными статистическими данными.

(И иногда они до сих пор не делали ничего из этого, и это замечательные люди, которых я рад знать.)

Но тогда кто-то еще говорит «Ну, если они получили своё исключение, я заслуживаю своё исключение», а затем кто-то еще говорит «Ну, если те двое получили свои исключения, я выхожу из системы», и вы понятия не имеете, насколько трудно успешно пересмотреть условия вечного платонического договора, который ещё и не существует в буквальном смысле.

Нет! Я исключение-нацист! НИКАКИХ ТЕБЕ ИСКЛЮЧЕНИЙ! Цивилизация не завоёвывает мир, запрещая тебе убивать врагов, «только если они не являются нечестивцами, а иначе ты можешь пойти и убить их всех». Либералы не отдают свои жизни борьбе против тирании, дабы положить конец дискриминации в отношении всех религий, кроме янсенизма, «потому что, серьёзно, в жопу янсенистов». Мы построили наш забор Шеллинга, и мы будем защищать его до конца.

V.

Несмотря на то, что можно подумать, что я осуждаю феминизм, это не так.

Феминистки любят издеваться над наивностью тех, кто говорит, что классического либерализма будет достаточно для удовлетворения требований движения феминизма. Действительно, вы не можете просто взять в качестве посылки Адама Смита и вывести Андреа Дворкин. Не быть мудаком по отношению к женщинам и отказаться от написания законов, которые официально объявляют их людьми второго сорта — это хорошее начало, но этого недостаточно, если ещё остались соответствующие культурный багаж и гендерные нормы.

Но вот я защищаю этот принцип — своего рода либерализм на стероидах — «Использовать ложь, оскорбления и харассмент по отношению к кому угодно нехорошо, даже если это поможет вам внедрять предпочтительные социальные нормы».

И я вижу, что это чертовски ближе к феминизму, чем принцип Эндрю «Используйте ложь, оскорбления и харассмент по отношению к кому угодно, если это поможет вам внедрять предпочтительные социальные нормы».

Феминистки очень обеспокоены слатшеймингом, когда люди травят женщин с постоянным добрачным сексом. Они указывают, что это очень пагубно влияет на женщин, что мужчины могут недооценивать боль, которую чувствуют женщины, и что стандартное-классическое-либеральное решение удаления соответствующего правительственного давления ничего не делает. Всё, в принципе, верно.

Но можно предположить, что слатшеймеры считают, что женщины, участвующие в добрачных половых связях, вредят обществу. Таким образом, они применяют этот общий принцип: «Мне следует использовать ложь, оскорбления и харассмент для обеспечения соблюдения предпочтительных для меня социальных норм».

Но это именно тот принцип, который предлагает Эндрю, противопоставляя его мне и либерализму.

Феминистки считают, что женщины должны быть свободны от страха быть изнасилованными, и что насильник не должен иметь возможность оправдывать себя словами «Ну, она сама просила этого».

Но это тот же самый принцип отказа от насилия, который применяется, когда говорят, что ИРА не должны бросать в окна людям начинённые гвоздями бомбы или, что если эти бомбы всё же были подброшены, ИРА не могут использовать в качестве оправдания «Ну, они были соучастниками британской оккупации, они сами заслужили это». Опять же, мне кажется, что я защищаю этот принцип намного более чётко и последовательно, чем Эндрю.

Феминистки, например, разделили свои мнения насчёт транссексуалов, но давайте согласимся, что правильным решением будет уважать их права.

Когда я был молодым и глупым, я верил, что транссексуалы — просто очень, очень глупые люди. Что они ищут внимания, выдумывают всё это, и прочее в подобном духе.

К счастью, поскольку я был классическим либералом, я не беспокоил их и становился очень и очень сердитым на тех, кто их беспокоил. Меня расстраивали люди, которые хотели уволить Фила Робертсона за то, что он гомофоб, хоть я и считаю, что гомофобия — это глупо. И вы окажетесь правы, если предположите, что когда я думал, что транссексуальность — это глупость, я также расстраивался из-за людей, которые пытались увольнять за сам факт транссексуальности.

Потом я стал старше и мудрее и понял: хм, транссексуалы вообще не глупые, у них есть очень важные причины делать то, что они делают и через что проходят, а я жёстко ошибался. И я сказал: «Моя вина».

Но всё могло быть ещё хуже. Я не любил транссексуалов, и поэтому я оставил их в покое, при этом защищая их права. Моя картина мира потерпела изящный отказ (в оригинале используется что-то подобное этому термину — прим. пер.). Для тех, кто не относится к числу людей с излишней самоуверенностью и при этом ожидает частое обнаружение поломок и противоречий в своей картине мира, изящность отказов — это действительно важно.

И только Бог знает, что сделал бы Эндрю, если по несчастливой случайности ему бы взбрело в голову, что транссексуальность — это плохо. Из его собственных слов мы знаем, что он бы не стал заниматься «трусливыми глупостями типа командных дебатов».

Я признаю: многие принципы феминизма нельзя вывести из моих принципов либерализма; более того, они им противоречат. Например, одни феминистки предлагают запрет порнографии, потому что она увеличивает вероятность насилия в отношении женщин, другие — запрет или, по крайней мере, стигматизацию и харассмент тех, кто исследует различия между полами, потому что любые сделанные в этой области открытия могут усложнить борьбу с сексизмом.

Во-первых, я бы хотел заметить, что в настоящее время существуют убедительные доказательства того, что порнография, особенно жестокая, объективизирующая порнография, очень значительно уменьшает насилие в отношении женщин. Я хотел бы спросить феминисток: рады ли они тому, что мы сделали хороший либеральный поступок и подождали, пока нам не станут доступны все данные для того, чтобы обсудить это рационально, а не начали сразу затыкать рты тем, кто защищает порнографию и преследовать их?

И, во-вторых, да, у нас есть настоящее несогласие. Но мне интересно, они предпочитают рациональное обсуждение этого несогласия или преследование несогласных, до тех пор, пока кто-либо из нас не сдастся?

И если феминистки согласятся на разумное обсуждение, но проиграют, я бы сказал, что они получат утешительный приз. Вступив в либеральное общество, они могут быть уверены, что независимо от того, что обнаружат учёные, я и все их новые либеральные друзья будут сражаться изо всех сил против тех, кто использует любые найденные сколь угодно малые различия между полами для того, чтобы бросить вызов основному либеральному убеждению о том, что человек имеет право на человеческое обращение к себе. Любая моя победа будет победой феминизма; может быть, не абсолютной победой, но это явно лучше, чем то, что у них есть сейчас.

VI.

Я не пытаюсь бороться с проблемами всего мира. Я просто пытаюсь возделывать свой сад.

И вы спрашиваете: «Разве обречение всех, кто за стеной твоего сада, на столкновение с расизмом, сексизмом и злобой — это не эгоизм, не гнёт, не привилегии?»

Но есть известный комикс, который демонстрирует, что может случиться с некоторыми стенами, которые ограничивают границы сада.

Но, вообще, да, звучит, словно бы я делаю непоколебимое предположение о том, что либерализм всегда побеждает, не так ли? Что люди, которые добровольно отказываются от определённых форм варварского поведения, смогут постепенно расширить свою территорию, несмотря на находящиеся снаружи орды, а не сразу окажутся завоёванными менее щепетильными соседями? И, похоже, Эндрю не верит, чтобы это предположение выполняется.

Он пишет:

Последние два поколения системные левые движения нашего общества были сбродом беззубых, бесхребетных, безвольных неудачников, проигрывавших всё раз за разом.

Мне вспоминается старый анекдот о нацистских газетах. Раввин видит, что старый еврей читает нацистскую газету и просит объяснить, зачем тот читает такой бред. Тот отвечает «Когда я читаю наши, еврейские газеты, новости так удручают! Угнетение, смерть, геноцид… Но здесь всё замечательно! Мы контролируем банки, мы контролируем СМИ. Вот, только вчера они сказали, что у нас был план выпнуть из Германии всех гоев!».

И у меня есть парочка мыслей по этому поводу.

Во-первых, утверждение «Плохие люди делают плохие вещи, поэтому мы вправе использовать всё, что пожелаем, чтобы остановить их, независимо от того, насколько это будет скверно» содержит небольшой изъян. Все верят, что их враги — плохие люди, делающие плохие вещи. Если вы нацист, вы просто защищаете себя — соразмерно обширному еврейскому заговору об уничтожении всех немцев.

Но, во-вторых, прежде чем соглашаться со словами Эндрю о катастрофических неудачах левых, мы заглянем в газеты врагов либерализма. Менций Молдбаг:

Ктулху плавает медленно. Но он плавает только налево. Разве это не забавно?

В каждом из перечисленных далее конфликтов, происходивших на протяжении англо-американской истории, вы увидите победу левых над правыми: Гражданская война в Англии, так называемая «Славная революция», Американская революция, Гражданская война в США, Первая и Вторая мировые войны. Очевидно, что если вы хотите быть на стороне победившей команды, вам нужно поддерживать левых.

Где сейчас Общество Джона Берча (консервативная организация в США, противостоящая коммунизму и коллективизму, активна в шестидесятые годы)? А где Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения? Ктулху плавает налево, налево и только налево. В американской истории было несколько коротких периодов настоящей реакции: эпоха Искупления после Реконструкции Юга, Хардинговское «Возвращение к нормальной жизни» и парочка других. Но они были непривычными и бледными по сравнению с громадным сдвигом влево — особенно характерен в этом плане маккартизм — и мы помним, что Маккарти не победил.

На протяжении всей истории американской демократии, если взять основную политическую позицию (окно Овертона, если хотите) в момент времени T1 и поместить её на карту в более поздний момент времени Т2, Т1 всегда будет куда правее, чуть ли не у границы. Так, например, если взять самого среднего, обычного сторонника сегрегации в 1963 году и дать ему проголосовать на выборах 2008 года, он будет голосовать за тех, кого мы считаем ультраправыми клоунами. Ктулху давно оставил его позади.

Я должен сказать, Менций аргументирует свою позицию куда более убедительно, чем Эндрю.

Роберт Фрост называет либерала «Человеком со слишком широкими взглядами для того, чтобы принять свою сторону в споре». Ха-ха-ха.

И, всё же, за пределами Саудовской Аравии, будет нелегко найти страну, которая даже на словах не поддерживает либеральные идеи. Что ещё более странно, многие из них затем реализуют их на самом деле, либо добровольно, либо поддаваясь непонятному им давлению. В частности, на протяжении всей истории Соединённых Штатов цензура ослаблялась, а толерантность к чужому мнению усиливалась.

Несмотря на то, что говорят реакционеры, феминизм — не исключение, а частный случай этого. Феминистки семидесятых годов прошлого века говорили, что все женщины должны подняться и разбить патриархат, возможно, в буквальном смысле разбивая что-либо. Феминистки десятых годов этого века говорят, что если некоторые женщины хотят быть домохозяйками — это замечательно, и это — их собственный выбор, потому что в либеральном обществе каждый может свободно самореализовываться, как хочет.

И это соответствовало впечатляющим успехам того, что поддерживают либералы: феминизм, гражданские права, однополые браки, и так далее, и так далее, и так далее…

Либерал — это человек со слишком широкими взглядами для того, чтобы принять свою сторону в споре. И, всё же, когда либералы вступают в ссоры, они всегда побеждают. Разве это не забавно?

VII.

Эндрю считает, что либералы, добровольно отказывающиеся от некоторых форм сопротивления, всего лишь игнорируют очень эффективное оружие. Я приведу цитату:

В войне, настоящей войне, войне за выживание, вам нужно использовать всё оружие, что есть в вашем арсенале, потому что вы предполагаете, что враг будет использовать всё, что есть у него. Потому что вы понимаете, что это ВОЙНА … Всю ту энергию, затраченную на дебаты о том, как мы будем мирно решать конфликты в идеальном мире, которым управляет Законопослушный Нейтральный Космический Арбитр, в мире, который никогда не будет существовать, мы могли бы потратить на стрельбище для улучшения меткости стрельбы … Я удивлён, что «рационалистскому сообществу» это настолько неочевидно.

Позвольте мне назвать некоторых других людей, которые так же, как и я, таинственным образом умудрились упустить этот совершенно очевидный пункт.

Лозунгом ранней христианской церкви было «Не сопротивляйся злу» (Мф 5:39), и, действительно, их идея Сжигания Чёртовой Системы Дотла заключалась в покорном принятии мученической смерти, при этом публично прощая своих палачей. Им противостояла Римская империя, возможно, наиболее эффективная военная машина в истории, управляемая одними из самых жестоких людей, когда-либо живших. По подсчетам Эндрю, это должно было быть самое убедительное поражение за всю историю убедительных поражений.

В каком-то смысле, оно и произошло. Только его одержала не та сторона, поражение которой многие ожидали.

Махатма Ганди говорил: «Ненасилие — величайшая сила, которая есть у человечества. Она сильнее, чем самое разрушительное оружие, когда-либо придуманное человеком». Ганди — ещё один парень, который сопротивлялся одной из крупнейших когда-либо существовавших империй и одержал решительную победу. И он был весьма настойчив насчёт истины в том числе: «Ненасилие и истина неразделимы и предполагают друг друга».

Также навыками непонимания очевидного обладали Мартин Лютер Кинг, Десмонд Туту и Аун Сан Су Чжи. Нельсон Мандела в начале своей карьеры был умным и эффективным, но тоже перестал понимать очевидное, когда постарел. Видимо, это была болезнь Альцгеймера.

Конечно, есть и контрпримеры. Послужной список ненасильственного сопротивления евреев нацистам… не очень хорош. Вам нужен некий уже существующий уровень развития цивилизации для того, чтобы либерализм хорошо работал и, я уверен, уже существующий уровень либерализма для либерализма на стероидах, где будет хорошо работать отсутствие клеветы и харассмента. Вам необходимы некоторые уже существующие общественные нормы, прежде чем вы будете пытаться создавать некие таинственные взаимовыгодные равновесия.

Так что, возможно, я был слишком жесток к Эндрю, сравнивая его с Аун Сан Су Чжи и подобными ей. Ведь всё, что нужно было сделать Аун Сан Су Чжи — свалить бирманскую хунту, клику невероятно жестоких военных диктаторов, убивших несколько тысяч человек, пытавших тех, кто выходил на протесты против них и пославших в трудовые лагеря восемьсот тысяч людей, которые им просто не понравились. Эндрю имеет дело с теми, кто не настолько феминист, как он. Очевидно, это требует куда более жёстких мер!

VIII.

Либерализм побеждает не огнём и мечом. Либерализм побеждает благодаря общинам людей, которые согласны играть по правилам, медленно разрастаясь, пока в конце концов старое равновесие не нарушится. Его боевой клич не «Смерть неверным!», а «Если ты славный, ты можешь присоединиться к нашим обнимашкам!».

(Я был на встречах Less Wrong в Нью-Йорке, и знаю, что это предложение также эффективно работает, если интерпретировать его в буквальном смысле.)

Но некоторые люди из-за отсутствия воображения не считают этот клич достаточно страшным.

Я ненавижу привлекать вымышленные свидетельства, особенно из-за того, что, возможно, наиболее логичный аргумент Эндрю заключается в том, что реальный мир работает не так, как воображаемый. Но эти люди должны прочитать книгу Жаклин Кэри «Аватар Кушиэль».

Элуа — это бог добра, цветов и свободной любви. Все остальные боги — боги крови и огня, и Элуа такой «Люби кого хочешь» или «Всё знание полезно». Он — покровитель точно такого тошнотворно-сладкого, сентиментального и доброго либерализма, на который жалуется Эндрю.

И во многих книгах про Кушиэль есть нечто общее: некий тиран или колдун думает, что победить бога цветов и свободной любви будет элементарно, и начинает преследовать его последователей. И единственный элуит, который решается его остановить — это Федра но Делоне, и тиран говорит «Ха! Женщина, которая даже не знает, как сражаться, как колдовать! Трусы!».

Но вот вам важное правило о том, как стоит обращаться с персонажами фантастических книг.

Если вы когда-нибудь разозлите Саурона, вам, вероятно, стоит найти Кольцо Силы и поднять его к вершине Ородруина.

Если вы когда-нибудь разозлите Волан-де-морта, вам, вероятно, следует начать искать крестражи.

Если вы когда-нибудь разозлите Федру но Делоне, бегите и никогда не останавливайтесь.

Элуа — это бог цветов и свободной любви, и он страшен. Если вы будете ему противостоять, того, что от вас останется, не будет достаточно для похорон, но это будет уже неважно, потому что вашего города, в котором вас стоит похоронить, тоже не останется.

И Жаклин Кэри, и Менций Молдбаг умнее Эндрю Корда.

Для Кэри либерализм — это Элуа: страшный, невыразимый, принципиально добрый Древний.

Для Молдбага либерализм — это Ктулху: страшный, невыразимый, принципиально злой Древний.

Но Эндрю? Он, кажется, вообще не понимает, что либерализм — страшный, невыразимый Древний. Эээ, что, простите?

Эндрю — бедный глупец, который говорит «Ха-ха, бог, который даже не управляет какими-либо адскими монстрами или командой служителей, которые могут стать машинами для убийства. Ну и слабак! Это будет так легко!».

И вы хотите закричать: «ЭТА ИСТОРИЯ МОЖЕТ ЗАКОНЧИТЬСЯ ТОЛЬКО ОДНИМ: ТЕБЯ СЪЕДЯТ ТВОИ ЖЕ ЛЕГИОНЫ ДЕМОНИЧЕСКИХ МУРАВЬЁВ!».

(Ой, спойлеры)

Перевод: 
https://vk.com/yaroslav.skudarnov
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 3.3 (13 votes)

Прививка от сомнений

Скотт Александер

Однажды я наблюдал, как один мой знакомый пытался объяснить своим друзьям, что такое рациональность.

Он начал так: «Иметь правильные убеждения очень важно. На первый взгляд это кажется очевидным, но вспомним о креационистах, гомеопатах и людях, которые верят в лунный заговор.» И далее в том же духе.

И я подумал: «НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ, НЕТ!»

Признаюсь — каждый раз, когда кто-нибудь говорит о глупости креационистов, гомеопатов и сторонников теории «лунного заговора», меня коробит.

Не потому, что я не согласен. Это действительно глупость, и далеко не безвредная.

Но когда люди постоянно высмеивают «лунные заговоры» и гомеопатию (не интересуясь другими вопросами медицины или истории космоса), для меня это выглядит как стремление выискивать иррациональность в других.

Они как бы говорят: «Смотри! Там нерациональные люди, они верят в какую-то нелепую чушь. Нам бы такое в жизни в голову не пришло. Видимо, они ущербны, а мы рациональны».

Но для меня рациональное мышление — это поиск иррациональности в себе.

Это осознание того, что ты, да, именно ты можешь быть неправ в том, во что веришь сильнее всего, и ничто не спасет тебя, кроме, разве что, постоянной эпистемической паранойи.

Постоянное упоминание гомеопатов и креационистов чаще всего лишь затрудняет это осознание. Если ваши примеры ложных убеждений очевидно нелепы, человек решит, что все ложные убеждения такие. Если слишком много примеров ложных убеждений покажутся ему неубедительными, человек решит, что у него против них иммунитет.

И тогда небрежность превращается в добродетель.

Взять ту же гомеопатию. Не знаю, сколько раз я уже слышал от людей подобное: «Гомеопаты не понимают, что убеждения требуют доказательств. Нет ни одного исследования, демонстрирующего эффективность гомеопатии!»

Но, разумеется, десятки исследований продемонстрировали эффективность гомеопатии.

«Ну, допустим, но они не использовали «двойной слепой метод»! Нужно понимать, что необходимо учесть «эффект плацебо»…»

Но, разумеется, многие из этих исследований были большими двойными слепыми плацебо-контролируемыми испытаниями, или даже их мета-анализами.

«Допустим, но они не были опубликованы в авторитетных научных изданиях».

The Lancet достаточно авторитетно?

«Но гомеопаты даже не понимают, что многие из их препаратов не содержат ни одной молекулы активного вещества!»

Но, разумеется, почти все гомеопаты это понимают, и их предполагаемые механизмы действия гомеопатии не только выдерживают подобную критику, но и рассчитаны на нее.

«Но все врачи и биологи считают, что гомеопатия не работает!»

Вы когда-нибудь пробовали потратить пять секунд на то, чтобы найти, какой процент врачей и биологов, согласно опросам, считает, что гомеопатия не работает? Или вы просто предполагаете, что это так, потому что кто-то на вашей стороне так говорит, и это кажется правдой?

Очевидно, что я придираюсь. Внимательно читать все исследования гомеопатов, находить первоисточники, чтобы случайно не переврать их аргументы, перепроверять все свои кажущиеся «очевидными» предположения, в общем, воспринимать гомеопатов всерьез было бы пустой тратой вашего времени.

И человек, который призывает вас отнестись к гомеопатии непредвзято, вам не друг. Вероятно, он просто ее рекламирует, и с ним лучше не связываться.

Но в этом и проблема!

Чем больше мы обсуждаем гомеопатию, «лунный заговор» и креационизм, чем больше людей, которым и в голову бы не пришло верить во все это, раз за разом ритуально «опровергают» их друг перед другом в качестве развлечения, тем больше мы убеждаем людей в том, что это репрезентативная выборка убеждений, с которыми нам приходится иметь дело.

И чем больше мы их в этом убеждаем, тем глубже мы укореняем правильный подход к гомеопатии — игнорировать плохие исследования и передергивания на своей стороне, в то же время глядя на любого, кто призывает отнестись к ним непредвзято, с большим подозрением — как стандартный подход к любому спорному вопросу.

И тогда люди начинают воспринимать всерьез всякого рода низкопробные исследования, потому что, в конце концов, мир делится лишь на вещи наподобие гомеопатии, у которых Никогда Не Было Доказательств, и вещи наподобие конвенциональной медицины, у которых есть Публикации в Настоящих Журналах и Поддержка Настоящих Ученых.

Или они отбрасывают всякую сдержанность в своих политических убеждениях, никогда не сомневаясь в заявлениях своей стороны, потому что мир делится на таких, как они, знающих Правду, и Проплаченных Несогласных, которые заманивают вас в ловушку, пытаясь убедить вас отнестись к ним непредвзято.

В написании этой статьи я частично вдохновлялся эссе Gruntled and Hinged «Вы, скорее всего, не хотите получить рецензированные доказательства существования Бога». Но другое эссе G&H заставило меня задуматься еще больше.

Инокуляция — это выработка иммунитета против болезни при помощи введения в организм ее ослабленных возбудителей (например, прививание коровьей оспой от натуральной человеческой). В психологии есть понятие «инокуляция установки»: человек, столкнувшийся со слабыми контраргументами к своей позиции, укрепляется в своей правоте и приобретает иммунитет к более сильным контраргументам.

Если сказать религиозному человеку, что христианство ложно, потому что Иисус нагло списан с бога-воителя Митры, они откроют книгу по истории Ближнего Востока, поймут, что это далеко от истины, и с большим недоверием отнесутся к аргументам против своей веры в будущем. «А, атеисты. Это те люди, которые верят, что Иисус был списан с Митры. Я уже давно понял, что к ним не стоит относиться всерьез». Только на более глубоком уровне, который недоступен сознательному осмыслению и предвосхищает его.

А мы обращаемся к интеллектуальным пользователям Интернета, и рассказываем им о разных нелепых теориях, вроде «лунного заговора», гомеопатии, креационизма, антивакцинаторства и рептилоидов, и людях, которые верили, что конец света должен был настать пару лет назад. И эти теории легко опровергаются, и истинность всего того, во что верите вы и все ваши друзья, по-прежнему очевидна, и все то время, которые ушло на подтверждение этого, было потрачено впустую.

И меня тревожит, что мы прививаем людей от того, чтобы самостоятельно изучать результаты исследований, а не просто верить на слово самоуверенным блогерам, которые пишут о том, какие ваши противники идиоты.

Что мы прививаем людей от понимания того, что «научное доказательство» — это очень сложное понятие, и многое из того, что было опубликовано в рецензируемых журналах, впоследствии окажется ошибочным.

Что мы прививаем людей от мыслей о том, что многие теории, которые поначалу покажутся им абсурдными или неприятными, впоследствии окажутся верными, потому что природу не волнуют наши чувства.

Что мы прививаем людей от сомнений.

Может быть, это не так уж плохо. Скорее всего, вы можете доверять вашим врачам, и выводам ученых-климатологов, и я бы с большой осторожностью выступал против мнения экспертного сообщества практически в любой предметной области.

Но в мире еще существуют сотни различных религий и политических идеологий, и большинство людей с детства подвержены влиянию тех из них, что хоть в чем-либо ошибочны. И способность по-настоящему подвергать свои убеждения сомнению — даже если вся твоя семья и все друзья убеждают тебя, что это очевидная правда и нужно быть идиотом, чтобы сомневаться в этом — чрезвычайно полезный навык. Особенно он важен для того небольшого числа людей, которые окажутся способны запустить смену парадигмы в науке, подвергнув сомнению одно из ее фундаментальных предположений.

Я не думаю, что обсуждение рептилоидов или креационизма помешает людям определиться между, скажем, циклической моделью и теорией Мультивселенной, или разрешить любую другую столь же бесстрастную дискуссию.

Но если вам когда-нибудь потребуется устроить настоящий «кризис веры», то ваши навыки «разоблачения» гомеопатии и лунных заговоров вам не помогут.

Перевод: 
Владислав Бусов
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 4.7 (10 votes)

Размышления о Молохе

Скотт Александер

[Содержание: Видения! знаки! галлюцинации! чудеса! экстазы! мечты! обожания! озарения! религии!]

I.

Кое-что из прочитанного мной в этом месяце: «Искусственный интеллект» Ника Бострома, «Вопль» Алана Гинсберга, «О Гноне» Ника Лэнда.

Xронология неумолима. Стоит одновременно прочитать три совершенно независимых вещи, и становится ​очевидно​, что между ними существует какая-то связь, и что они, как в притче о слепых и слоне, затрагивают разные аспекты одного и того же дьявольски трудновыразимого вопроса.

Этот пост — моя попытка швырнуть в вас этим слоном, разогнав его до 150 км/ч, только я отвлекаюсь на поэзию и мистицизм, и слон получается сбивающим с толку, полным символизма, причудливой литературной критики и радикальной футурологии. Если вам хочется чего-то более вменяемого, можете еще раз почитать про СИОЗС.

Второе, более важное предупреждение: это очень длинное эссе.

II.

Вы все еще здесь? Тогда давайте начнем с Гинзберга:

Что за сфинкс из цемента и алюминия раскроил им черепа и выел их мозг и воображение?

Молох! Одиночество! Грязь! Уродство! Мусорки и недоступные доллары! Дети, кричащие под лестницами! Всхлипывающие в армиях мальчишки! Старики, плачущие в парках!

Молох! Молох! Кошмар Молоха! Молох бесчувственный! Молох в умах! Молох — суровый судия человеков!

Молох, непостижимая тюрьма! Молох, скрещенные кости бездушных застенков и Конгресс печалей! Молох, чьи строения — приговор! Молох, огромный камень войны! Молох оглушенных правительств!

Молох, чей мозг — чистая механика! Молох, чья кровь — текущие деньги! Молох, чьи пальцы — десять армий! Молох, чья грудь — динамо-людоед! Молох, чьи уши — дымящиеся могилы!

Молох, чьи глаза — тысячи слепых окон! Молох, чьи небоскребы выстроились на длинных улицах, как бесконечные Иеговы! Молох, чьи фабрики грезят и квакают в тумане! Молох, чьи трубы и антенны увенчали города!

Молох, чья любовь — бесконечные камень и нефть! Молох, чья душа — электричество и банки! Молох, чья бедность — призраки гениев! Молох, чья судьба — облако бесполого водорода! Молох, чье имя — Разум!

Молох, в котором я одинок! Молох, в котором я мечтаю об Ангелах! Безумен в Молохе! Членосос в Молохе! Выхолощен и обезлюблен в Молохе!

Молох, так рано проникший ко мне в душу! Молох, в котором я — сознание без тела! Молох, выстращавший меня из моего природного экстаза! Молох, которого я покидаю! Проснись в

Молохе! Свет, льющийся с неба!

Молох! Молох! Квартиры-роботы! невидимые пригороды! остовы сокровищниц! невидящие столицы! бесовская промышленность! призрачные народы! непобедимые психушки! гранитные члены! чудовищные бомбы!

Они поломали спины, вознося Молоха к Небесам! Тротуары, деревья, радио, тонны! Вознося город к Небесам, сущим везде вокруг нас!

Видения! знаки! гaллюцинaции! чудесa! экстaзы! все утонуло в Америкaнской реке!

Мечты! обожания! озaрения! религии! все это чувственное говно!

Прорывы! над рекой! кувырки и распятия! унесенные наводнением! Полеты! Богоявления! Отчаяния! Десять лет животных криков и самоубийств! Мысли! Новые связи! Безумное поколение! внизу на камнях Времени!

Настоящий святой смех в реке! Они все это видели! дикие взгляды! святые крики! Они прощались! Прыгали с крыш! к одиночеству! размахивая! с цветами в руках! Вниз, к реке! на улицу!

В этой поэме меня всегда больше всего впечатлял образ цивилизации в виде самостоятельной сущности. Кажется, вот-вот увидишь его, с пальцами-армиями и глазами-окнами небоскребов…

Многие толкуют Молоха как образ капитализма. Безусловно, это часть его сущности, пожалуй, даже очень важная часть. Но все-таки чего-то этой трактовке не хватает. Капитализм, чья судьба — облако бесполого водорода? Капитализм, в котором я — сознание без тела? Капитализм, следовательно, гранитные члены?

Молох вводится в качестве ответа на вопрос — вопрос К. С. Льюиса в шуточной «иерархии философов» — «что за сила совершает это?». Земля могла бы быть прекрасной, а все люди на ней — счастливыми и мудрыми. Но вместо этого у нас тюрьмы, дымовые трубы, психушки. Что за сфинкс из цемента и алюминия раскраивает людям черепа и выедает их мозг и воображение?

И Гинзберг отвечает: Молох.

В Principia Discordia есть место, в котором Малаклипс жалуется Богине на пороки человеческого общества. «Все причиняют друг другу боль, планета полна несправедливости, целые общества грабят группы своих же людей, матери лишают свободы сыновей, дети гибнут, брат убивает брата».

Богиня отвечает: «В чем же проблема, если вы сами этого хотите?».

Малаклипс: «Но ведь никто не хочет! Нам все это ненавистно!».

Богиня: «О. Что ж, тогда перестаньте».

В этом ответе скрыт вопрос — если все ненавидят существующий порядок, то кто его поддерживает? И Гинзберг отвечает: «Молох». Эта идея хороша не тем, что она отражает реальность, ведь никто в самом деле не думает, что за всеми бедами мира стоит древний демон Карфагена. Ее сила в том, что попытка представить себе систему в образе агента резко высвечивает, насколько это представление не соответствует действительности.

Бостром вскользь отмечает возможность существования антиутопии без диктатуры, ненавидимой всеми, включая ее лидеров, но продолжающей существовать в нетронутом виде. Нетрудно представить себе подобное государство. Пусть в нем существует два закона: первый — каждый должен в течение восьми часов в день пытать себя электрошоком. Второй — если кто-то нарушает любой из законов (включая этот), или высказывается против них, или отказывается обеспечивать их соблюдение, то каждый гражданин обязан принять участие в поимке и казни нарушителя. Предположим, что эти законы основываются на прочно устоявшихся традициях, которые настаивают на их всеобщем исполнении.

И ты, будучи гражданином этого государства, пытаешь себя по восемь часов в день, потому что знаешь, что в противном случае все остальные будут вынуждены убить тебя, потому что в противном случае их самих ждет смерть, и так далее. Этот порядок ненавистен каждому отдельному гражданину, но из-за отсутствия хорошего механизма координации он продолжает существовать. С точки зрения внешнего наблюдателя, мы можем оптимизировать систему к состоянию «все соглашаются одновременно прекратить это делать», но никто внутри системы не способен осуществить этот переход без огромного риска для собственной жизни.

Ну, хорошо, этот пример немного надуманный. Поэтому давайте рассмотрим несколько — скажем, десять — реальных примеров похожих многополюсных ловушек, чтобы убедиться в важности этой проблемы.

  1. Дилемма заключенного между двумя не очень умными либертарианцами, которые снова и снова предают друг друга. Они могли бы достигнуть значительно лучшего исхода, если бы им удалось скоординироваться, но координация — это сложно. С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что двусторонняя кооперация приводит здесь к лучшему результату, чем обоюдное предательство, но ни один из заключенных внутри системы не способен достичь этого исхода в одиночку.

  2. Долларовые аукционы. Я писал об этом и о некоторых более изощренных версиях того же принципа в Game Theory As A Dark Art. Проведя аукцион по определенным хитрым правилам, можно использовать недостаток координации для того, чтобы заставить кого-то заплатить 10 \$ за однодолларовую банкноту. С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что платить 10 \$ за купюру в один доллар невыгодно. Однако внутри системы каждое отдельное решение может быть рациональным.

(Мусорки и недоступные доллары!)

  1. Пример с рыбными хозяйствами из моего Анти-Либертарианского FAQ 2.0:

В качестве мысленного эксперимента рассмотрим разведение рыбы в озере. Пусть у нас есть озеро с тысячей одинаковых рыбных хозяйств, у каждого из которых свой владелец.

Каждое хозяйство приносит 1000 \$ в месяц. Поначалу все хорошо.

Однако каждое хозяйство производит отходы, загрязняющие воду в озере. Допустим, каждое хозяйство производит достаточно отходов для того, чтобы снизить производительность озера на 1 \$ в месяц.

Тысяча хозяйств производит достаточно отходов, чтобы снизить доходность на 1000 \$ в месяц, то есть, до нуля. На помощь приходит капитализм: кто-то изобретает сложную систему фильтрации, которая удаляет отходы из озера. Расходы на поддержание ее работы составляют 300 \$ в месяц. Все рыбные хозяйства добровольно устанавливают ее, проблема загрязнения уходит, и теперь хозяйства приносят владельцам по 700 \$ каждое — все еще вполне приличный доход.

Но один хозяин (назовем его Стивом) решает сэкономить на своем фильтре. Теперь одно хозяйство загрязняет озеро, понижая продуктивность на 1 \$. Доход Стива 999 \$, а у всех остальных 699 \$.

Все остальные замечают, что у Стива доход выше, потому что он не тратит деньги на фильтрацию. Они начинают отсоединять свои фильтры.

Когда четыреста человек отсоединили свои фильтры, Стив стал зарабатывать 600 \$ в месяц — меньше, чем если бы он и все остальные продолжали обслуживать свои фильтры! А бедные добросовестные владельцы хозяйств с фильтрами зарабатывают лишь 300 \$. Стив начинает агитировать: «Погодите! Мы все должны заключить добровольное соглашение об использовании фильтров! Иначе у всех упадет продуктивность».

Все владельцы хозяйств договариваются и подписывают Соглашение о Фильтрации. Все, кроме одного негодяя. Назовем его Майк. Теперь все снова используют фильтры, кроме Майка.

Майк зарабатывает 999 \$ в месяц, а все остальные 699 \$ в месяц. Постепенно люди начинают приходить к мысли, что они тоже хотят зарабатывать больше, как Майк, и отсоединяют свою фильтры, сэкономив 300 \$…

У человека, заинтересованного в личной выгоде, никогда не будет стимула использовать фильтр. У него есть стимул подписать соглашение, чтобы заставить всех остальных использовать фильтр, но во многих случаях есть куда более сильный стимул дождаться, пока все его подпишут, а самому отказаться. Это может привести к нежелательному равновесию, в котором такое соглашение не подпишет никто.

Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что в этом заключается суть моего неприятия либертарианства, и что Анти-Либертарианский FAQ 3.0 будет состоять из одного этого примера, скопированного и вставленного двести раз. С точки зрения внешнего наблюдателя мы видим, что загрязнение озера приводит к плохим последствиям. Изнутри системы ни один человек не способен предотвратить загрязнение озера, и покупка фильтра выглядит не такой уж хорошей идеей.

  1. Мальтузианская ловушка, по крайней мере, рассмотренная в ее чисто теоретическом предельном случае. Представьте, что вы — одна из первых крыс, заселенных на прежде нетронутый остров. Он полон вкусных растений, и вы живете идиллической жизнью, чередуя праздность с потреблением пищи и созданием великих произведений искусства (вы — крыса из «Секрета Н.И.М.Х.»).

Вы проживаете долгую жизнь, спариваетесь и заводите дюжину детей. Каждый из них заводит по дюжине своих детей и так далее. Через пару поколений, на острове живет десять тысяч крыс, достигая предельного значения с точки зрения имеющихся на нем ресурсов. Теперь еды и места для всех не хватает, и определенная часть каждого следующего поколения умирает, чтобы поддерживать стабильную численность популяции на уровне десяти тысяч.

Некоторая группа крыс бросает занятия искусством для того, чтобы посвятить большую часть своей жизни борьбе за выживание. В каждом новом поколении в этой группе умирает немного меньше крыс, чем в основной части популяции, до тех пор, пока через какое-то время искусством не занимается никто, и любая группа крыс, пытающаяся это исправить, вымирает через несколько поколений.

На самом деле, речь не только об искусстве. Любая группа более подтянутых, злобных, более настроенных на выживание по сравнению с основной популяцией крыс со временем захватит остров. Если какая-то группа из альтруизма примет решение ограничить свое потомство до двух детей на каждую пару родителей, чтобы уменьшить перенаселение, они вымрут, когда их перерожают более многочисленные противники. Если другая группа начнет практиковать каннибализм и обнаружит, что это дает им преимущество, она со временем захватит остров и закрепится.

Если какие-то крысиные ученые предскажут, что скорость исчерпания ореховых запасов острова принимает угрожающие масштабы, и вскоре их ожидает полное истощение, отдельные группы крыс могут попытаться ограничить свое потребление орехов до уровня устойчивости. Эти крысы будут вытеснены своими более эгоистичными родственниками. В конце концов, запасы орехов закончатся, большая часть крыс вымрет, и цикл начнется заново. Любая группа крыс, выступающая за принятие мер для остановки этого цикла, будет вытеснена их сородичами, для которых выступление в пользу чего угодно — бесполезная трата времени, которое можно было потратить на потребление и борьбу за выживание.

По ряду причин эволюция носит не столь ярко выраженный мальтузианский характер по сравнению с идеальной моделью, но она является примером, который можно использовать при рассмотрении других ситуаций, чтобы понять лежащие в основе принципы. С точки зрения внешнего наблюдателя, легко заметить, что крысам следует поддерживать небольшую стабильную популяцию. Изнутри системы, каждая отдельная крыса будет следовать своим генетическим императивам, и остров застрянет в бесконечном цикле подъемов и спадов.

  1. Капитализм. Представьте себе капиталиста в секторе экономики с ожесточенной конкуренцией. Его рабочие в ужасных условиях шьют за ничтожную плату одежду, которую он продает с минимальной прибылью. Возможно, ему хотелось бы платить им больше или улучшить их условия труда. Но он не может, потому что это повысит себестоимость его продуктов, и конкуренты с более дешевым товаром выбьют его с рынка и сделают банкротом. Возможно, многие из его конкурентов — хорошие люди, которые тоже хотели бы платить своим рабочим больше, но пока у них нет железной гарантии того, что никто из них не предаст всех остальных, сбив свою цену, они не пойдут на это.

Как крысы, которые постепенно теряют все свои ценности, кроме чистой конкуренции, так и компании в достаточно конкурентной экономической среде вынуждены оставить все принципы, кроме оптимизации ради выгоды, или быть вытесненными с рынка компаниями, которые пошли на более высокую оптимизацию ради выгоды и поэтому могут продавать те же услуги за меньшую цену.

(Я не уверен, что люди до конца понимают ценность сравнения капитализма с эволюцией. Приспособленные компании — то есть те, которые привлекают клиентов — выживают, расширяются и подают пример, а неприспособленные — те, которые своих клиентов теряют — прогорают и вымирают вместе со своей корпоративной ДНК. Закон джунглей, царящий в природе, и беспощадная эксплуатация, характерная для рынка, имеют в своей основе один и тот же механизм.)

С точки зрения внешнего наблюдателя, мы можем придумать дружелюбную индустрию, в которой все компании платят своим работникам хотя бы на уровне прожиточного минимума.

Изнутри системы такую индустрию создать невозможно.

(Молох, чья любовь — бесконечные камень и нефть! Молох, чья кровь — текущие деньги!)

  1. Ловушка двойного дохода, ранее уже обсуждавшаяся в этом блоге. Было сделано предположение о том, что достаточно высокая конкуренция за пригородные дома в районах рядом с хорошими школами означает, что люди вынуждены пренебрегать множеством других благ — временем, проведенным дома с детьми, финансовой безопасностью — в процессе оптимизации ради повышения своей жилищно-покупательной способности, в противном случае рискуя жить в гетто.

С точки зрения внешнего наблюдателя, если все согласятся остаться на одной работе, то все получат столь же хороший дом, как и прежде, но без необходимости работать на двух работах, чтобы обеспечить его покупку. Изнутри системы, в отсутствие правительства, готового просто взять и запретить работать в двух местах, люди без второго источника дохода останутся без домов.

(Квартиры-роботы! Невидимые пригороды!)

  1. Земледелие. Джаред Даймонд называет его самой большой ошибкой в истории человечества. Ошибка или нет, переход к земледелию определенно не был случайностью — земледельческие цивилизации просто вытеснили кочевников: это неизбежный и непреодолимый результат конкуренции. Классическая мальтузианская ловушка. Возможно, охота и собирательство приносили больше удовольствия, вели к повышенной продолжительности жизни и были более благоприятными для процветания человечества занятиями, но в состоянии достаточно высокой конкуренции между народами, в котором земледелие с присущими ему гнетом, болезнями и эпидемиями все же предоставляет конкурентное преимущество, все станут земледельцами или последуют примеру индейцев-команчей.

С точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что все должны были выбрать более приятный путь и остаться охотниками и собирателями. Внутри системы каждое отдельное племя стоит перед выбором между земледелием или неизбежным вымиранием.

  1. Гонки вооружений. Большие страны тратят от 5% до 30% своего бюджета на оборонные нужды. При отсутствии войн — за редкими исключениями имевшем место на протяжении последних пятидесяти лет — это лишь отбирает деньги у инфраструктуры, здравоохранения, образования и экономического роста. Но любая страна, которая решила сэкономить на обороне, рискует нарваться на вторжение соседней страны, которая продолжала вкладываться в нее. Поэтому практически все страны стараются выделять часть своих средств на оборону.

С точки зрения стороннего наблюдателя, оптимальное решение — мир во всем мире и роспуск всех армий. Изнутри системы, ни одна из стран не способна принудить к этому всех остальных, так что им остается лишь продолжать спускать свои деньги на ракеты, лежащие в шахтах бесполезным грузом.

(Молох, огромный камень войны! Молох, чьи пальцы — десять армий!)

  1. Рак. Человеческое тело в идеале должно состоять из клеток, живущих в гармонии и распределяющих ресурсы между собой во благо всего организма. Если клетка отклоняется от этого равновесия и расходует свои ресурсы на самокопирование, она и ее потомки будут процветать, со временем вытесняя все остальные клетки и захватывая тело, что приводит к его смерти. Или ситуация может повториться, когда отдельные раковые клетки предают остальную опухоль, замедляя ее рост и приводя к стагнации.

С точки зрения внешнего наблюдателя, лучшим решением является сотрудничество клеток во избежание смерти. Изнутри системы, раковые клетки будут расти и вытеснять все остальные, и лишь существование иммунной системы сдерживает естественное стремление клеток становиться раковыми.

  1. «Гонка на дно» — термин, описывающий политическую ситуацию, в которой отдельные юрисдикции заманивают предприятия низкими налогами и ослаблением государственного регулирования. В конечном итоге все либо приспосабливаются к конкурентным условиям — снижая налоги и ослабляя регуляции, либо лишаются бизнеса, инвестиций и рабочих мест в пользу тех, кто приспособился (после чего ответственных за это выгоняют, а на их место выбирают более уступчивое правительство).

Однако, несмотря на то, что имя себе забрал последний пример, по сути, все эти сценарии являются гонками на дно. Как только агент понимает, как приобрести конкурентное преимущество за счет принесения в жертву некоего общего блага, все его конкуренты также вынуждены принести его в жертву, в противном случае их вытеснят и заменят менее щепетильные. Таким образом, система может снова оказаться в состоянии одинаковой общей конкурентоспособности, но принесенное в жертву потеряно навсегда. С точки зрения внешнего наблюдателя, конкуренты знают, что в результате все они будут в проигрыше, но изнутри системы при условии недостатка координации это неизбежно.

Перед тем, как мы двинемся дальше, мне хотелось бы обсудить немного другой тип многоагентных ловушек. В них конкуренцию сдерживает некоторая внешняя сила, чаще всего общественное осуждение. В результате гонка не достигает самого дна — система может продолжать функционировать на довольно высоком уровне — но ее невозможно оптимизировать, и ресурсы стабильно выбрасываются на ветер. Чтобы не утомлять вас, едва начав, я ограничусь здесь четырьмя примерами.

  1. Образование. В моем эссе о реакционной философии я описываю свое недовольство реформами образования:

Многие часто спрашивают, почему мы не можем реформировать систему образования. Но сейчас студенты при поступлении заинтересованы в первую очередь в престижности учебного заведения, чтобы после выпуска их с охотой брали на работу — вне зависимости от того, научат их там чему-нибудь или нет. Работодатели заинтересованы в том, чтобы заполучить выпускников самых престижных учебных заведений, чтобы всегда иметь оправдание перед начальством — вне зависимости от того, приносят ли им работники с престижным образованием большую прибыль. А учебные заведения заинтересованы в том, чтобы всеми силами повысить свой престиж и места в рейтингах — вне зависимости от того, помогает ли это студентам. Ведет ли это к огромным растратам и низкому качеству образования? Да. Способен ли условный Бог Образования заметить это и принять какие-то Указы Об Образовании, создав гораздо более эффективную систему? Легко! Но поскольку Бога Образования не существует, все будут продолжать следовать своим интересам, которые лишь отчасти коррелируют с образованием или эффективностью.

С точки зрения внешнего наблюдателя, легко сказать: «Студенты должны получать высшее образование, только если они хотят чему-то научиться, а работодатели должны смотреть на знания, а не на диплом». Изнутри системы, все поступают в полном согласии со своими интересами, и в отсутствии других стимулов система останется такой, как есть.

  1. Наука. Из того же эссе:

Современное исследовательское сообщество знает, что качество их научных работ могло бы быть куда выше. Исследователи предпочитают публиковать подтверждения своих гипотез, отбрасывая отрицательные или нулевые результаты, статистическая обработка данных в силу слепой инерции производится вводящими в заблуждение и сбивающими с толку методами, а работы по воспроизведению результатов исследований либо сильно запаздывают, либо вообще не ведутся. И периодически кто-то заявляет: «Не могу поверить, что людям не хватает ума починить Науку. Ведь достаточно всего лишь заставить ученых заранее регистрировать исследования, чтобы избежать публикования только положительных результатов, сделать этот новый и очень мощный статистический метод стандартом, и повысить престиж деятельности, направленной на воспроизведение результатов экспериментов. Все это очень просто сделать, и в результате мы бы сильно ускорили научный прогресс. Видимо, я умнее, чем все эти ученые, раз это пришло в голову мне, а не им».

И да, это бы сработало с Богом Науки. Он мог бы просто издать Указ о Науке, чтобы заставить всех использовать правильные статистические методы, и другой Указ, обязующий всех высоко ценить труд тех, кто работает над проверкой воспроизводимости.

Но то, что возможно осуществить с позиции внешнего наблюдателя, может быть недостижимо изнутри системы. Ни один ученый не заинтересован в том, чтобы в одностороннем порядке начать использовать новый статистический метод для своих исследований, поскольку это понизит вероятность получения им потрясающих результатов и только запутает других ученых.

Все они заинтересованы лишь в том, чтобы это сделали все остальные, тогда они последуют общему примеру. И ни один журнал не заинтересован в том, чтобы ввести раннюю регистрацию и опубликовывать негативные результаты, потому что тогда их результаты просто будут менее интересными, чем в другом журнале, который публикует только революционные открытия. Изнутри системы, все поступают в согласии со своими интересами и будут продолжать это делать.

  1. Коррупция. Я не знаю ни одного человека, который был бы твердо убежден, что предоставление государственных субсидий корпорациям ‒ хорошая идея. Но правительству все равно удается тратить на это (по разным оценкам) около 100 миллиардов долларов в год — что, к примеру, в три раза больше расходов на здравоохранение для малообеспеченных. Каждый, кто знаком с этой проблемой, предлагает одно и то же простое решение: уменьшить расходы на субсидии корпорациям. Почему же этого не происходит?

Члены правительства конкурируют друг с другом, стремясь добиться переизбрания или повышения в должности. Предположим, что для повышения шансов на переизбрание необходимо в том числе максимизировать пожертвования на кампанию от корпораций — возможно, на самом деле это не так, но предположим, что чиновники так думают. Если кто-то из них попытается снизить затраты на субсидии корпорациям, он может потерять их поддержку, и его обойдут чиновники, обещающие ничего не менять.

Поэтому, несмотря на то, что с точки зрения внешнего наблюдателя очевидно, что лучшим решением является ликвидирование корпоративных субсидий, его сохранение отвечает интересам каждого отдельного чиновника.

  1. Конгресс. Лишь 9% американцев поддерживают его, что говорит о меньшем рейтинге, чем у тараканов, вшей или дорожных пробок. Однако 62% людей, знающих члена Палаты представителей от своего округа, поддерживают его. В теории, демократически избранному органу власти с рейтингом в 9% должно быть весьма тяжело продержаться дольше одного избирательного цикла. На практике, у каждого Представителя есть стимул заручиться поддержкой своего округа, в то же время пренебрегая всей остальной страной, в чем они, по-видимому, преуспевают.

С точки зрения внешнего наблюдателя, каждому конгрессмену следует заботиться только о благе народа. Внутри системы приходится делать то, что приносит победу на выборах.

III.

Все вышеописанные многополюсные ловушки объединяет общий принцип. В некоторой конкурентной среде, оптимизация в которой идет в пользу некоторого Х, возникает возможность пожертвовать каким-то другим благом для повышения своего X. Те, кто пользуются ей — процветают. Те, кто отказываются — вымирают. В конце концов, все остаются на прежнем уровне относительно друг друга, но общее положение становится хуже, чем прежде. Процесс будет продолжаться до тех пор, пока не останется ничего, чем можно было бы пожертвовать — другими словами, пока человеческая изобретательность не исчерпает все возможные способы сделать все еще хуже.

При достаточно сильной конкуренции (1-10) каждый, кто отказывается жертвовать всеми своими ценностями, вымирает — вспомните о бедных крысах, отказавшихся бросать занятия искусством ради выживания. Это и есть пресловутая мальтузианская ловушка, в которой всем остается лишь бороться за средства к существованию.

При недостаточно сильной конкуренции (11-14) мы можем наблюдать лишь ситуацию, в которой любые попытки оптимизации сталкиваются с упорным сопротивлением — здесь и научные журналы, которые не имеют возможности повысить качество издаваемых статей, и законодатели, которые не способны взяться за дело всерьез и остановить субсидирование корпораций.

Хоть это и не сводит жизнь людей к борьбе за существование, однако каким-то странным образом это лишает их свободы воли.

Любой, даже самый посредственный писатель или философ, считает своим долгом написать собственную утопию. Многие из них и в самом деле выглядят вполне пригодными для жизни. На самом деле, даже если выбирать между двумя диаметрально противоположными друг другу утопиями, с высокой вероятностью любая из них будет выглядеть значительно лучше мира, в котором мы живем.

Становится немного неловко от того, что даже посредственные мыслители способны придумать устройство мира получше нынешнего. Конечно, в большинстве случаев все не так просто.

Многие утопии стараются замять сложные проблемы, другие вовсе развалились бы спустя десять минут после реализации.

Но позвольте мне предложить пару «утопий», лишенных подобных недостатков:

*Утопия, в которой правительство вместо того, чтобы выплачивать огромные субсидии корпорациям, не выплачивает огромные субсидии корпорациям.

*Утопия, в которой армии всех стран вполовину меньше, чем сейчас, а сэкономленные средства расходуются на развитие инфраструктуры.

*Утопия, в которой все больницы пользуются общей системой электронных медицинских карт, или хотя бы системами, которые могут обмениваться информацией, чтобы у врачей была возможность получить данные о результатах обследования вас врачом на прошлой неделе в другой больнице, вместо того, чтобы заставлять вас снова проходить те же самые дорогостоящие обследования.

Я не думаю, что много кто выступит против этих утопий. Если они не воплощаются в жизнь, то вряд ли из-за того, что люди их не поддерживают. Уж точно не из-за того, что никому это не приходило в голову, потому что это только что пришло в голову мне, и я сомневаюсь, что это мое «открытие» будет воспринято как какое-то откровение, или как-то изменит мир.
Практически любой человек, чей IQ превышает температуру горячей воды в кране [60-75 градусов Цельсия; в оригинале комнатная температура, т.е. 68-77 градусов Фаренгейта — прим. пер.], способен создать проект утопии. Наша система не является утопией потому, что ее проектировал не человек. Подобно тому, как, глядя на засушливую местность, можно определить русло будущей реки, предположив, что вода будет подчиняться гравитации, точно так же, глядя на цивилизацию, можно понять формы ее будущих социальных институтов, предположив, что люди будут реагировать на стимулы, следуя своим интересам.

Однако это значит, что как форма реки не была спроектирована из соображений красоты и удобства навигации, но сформировалась под влиянием случайным образом определенной формы местности, так и социальные институты не были спроектированы из соображений процветания или справедливости, но сформировались под влиянием случайным образом определенных начальных условий.

Подобно тому, как люди могут выравнивать землю и строить каналы, они могут менять ландшафт стимулов и побуждений, чтобы создавать более совершенные социальные институты. Но это происходит лишь тогда, когда у них самих имеются к тому стимулирующие и побуждающие факторы, что верно не всегда. В результате в самых разных и необычных местах появляются достаточно бурные притоки и пороги.

А теперь я внезапно поменяю тему со скучных рассуждений о теории игр и расскажу про, пожалуй, самый близкий к мистическому опыту случай в моей жизни.

Как и полагается любому хорошему мистическому опыту, он был получен мной в Вегасе. Я стоял на вершине одной из множества его высоток, глядя вниз на город, сияющий во тьме. Если вы никогда не были в Вегасе, это выглядит просто потрясающе. Небоскребы и огни во всевозможных сочетаниях, причудливые и прекрасные, теснящиеся вплотную друг к другу. И в моей голове были две совершенно четкие мысли:

Как прекрасно, что мы способны создавать такое.

Какой позор, что мы это создали.

В смысле, каким образом можно считать создание гигантских сорокаэтажных моделей Венеции, Парижа, Рима, Египта и Камелота, наполненных тиграми-альбиносами, бок о бок друг с другом посреди самой суровой пустыни в Северной Америке хоть сколько-нибудь разумной тратой и без того ограниченных ресурсов, доступных нашей цивилизации?

И мне подумалось, что, может быть, нет на Земле такой философии, которая бы одобряла существование Лас-Вегаса. Даже объективизм, к которому я обычно прибегаю в тех случаях, когда мне необходимо придумать обоснование крайностям капитализма, по крайней мере основывается на убеждении в том, что капитализм улучшает жизни людей. Генри Форд был добродетелен, потому что он дал возможность приобрести автомобиль множеству людей, которым это прежде было не по карману, и тем самым улучшил качество их жизни. Что делает Вегас? Обещает кучке простаков легкие деньги и оставляет их с носом.

Существование Лас-Вегаса не было частью чьего-то плана по гедонистической оптимизации человечества. Лас-Вегас существует благодаря особенностям устройства дофаминергических систем вознаграждения, а также неоднородной микроструктуре среды правового регулирования и принципу «точек Шеллинга». Рациональный проектировщик, взвешивая эти факторы с точки зрения внешнего наблюдателя, мог бы подумать: «Хм, в устройстве дофаминергических систем вознаграждения есть особенности, из-за которых некоторые действия с небольшими отрицательными соотношениями между риском и выгодой приобретают эмоциональную валентность, связанную с небольшими положительными соотношениями между риском и выгодой, следует научить людей быть осторожнее с такими действиями». Люди изнутри системы, следуя стимулам, вызванным этими фактами, думают: «Давайте построим посреди пустыни сорокаэтажный дворец в стиле древнеримской архитектуры, наполненный тиграми-альбиносами, и станем немного богаче тех, кто этого не сделал!»

Подобно руслу реки, скрытому в форме местности еще до того, как над ней прольется первый дождь, истоки Цезарь-Паласа таились в нейробиологии, экономике и системах правового регулирования задолго до его существования. Предприниматель, построивший его, всего лишь заполнял призрачные очертания настоящим бетоном.

И весь наш поразительный технологический и умственный потенциал, всю гениальность человечества мы растрачиваем на прописывание линий, начертанных едва развитыми клеточными рецепторами и слепыми силами экономики, словно боги под властью идиота.

Некоторые люди получают мистический опыт и видят Бога. Там, в Лас-Вегасе, я увидел Молоха.

(Молох, чей мозг — чистая механика! Молох, чья кровь — текущие деньги!
Молох, чья душа — электричество и банки! Молох, чьи небоскребы выстроились на длинных улицах, как бесконечные Иеговы!
Молох! Молох! Квартиры-роботы! невидимые пригороды! остовы сокровищниц! невидящие столицы! бесовская промышленность! призрачные народы!)

гранитные члены!
…гранитные члены!

IV.

В Apocrypha Discordia говорится:

Время течет подобно реке. Иначе говоря, под откос. Это видно по тому, как все вокруг стремительно летит под откос. Следовало бы оказаться где-то в другом месте, когда мы достигнем моря.

Давайте попробуем воспринять эту шутку абсолютно буквально и посмотрим, что из этого выйдет.

Прежде мы сравнили траекторию стимулов с руслом реки. Направление «под откос» подходит: ловушки появляются, когда возникает возможность обменять некоторую ценность на конкурентное преимущество. Когда это сделают все, преимущество исчезает — но пожертвованная ценность потеряна навсегда. Таким образом, каждый шаг в танце Плохой Координации делает вашу жизнь хуже.

Однако мы не только до сих пор не достигли моря, но и, кажется, на удивление часто движемся вверх по течению. Почему положение вещей не ухудшается все больше и больше вплоть до выхода на уровень борьбы за выживание? Мне приходят в голову три плохих причины — избыток ресурсов, физические ограничения и максимизация полезности, плюс одна хорошая — координация.

  1. Избыток ресурсов. Глубины океана — ужасное место, где мало света, не хватает ресурсов, и маленькие отвратительные организмы поедают друг друга или паразитируют друг на друге. Но время от времени происходит чудо — на дно океана опускается китовая туша. О таком количестве пищи организмы, которые его находят, могли лишь мечтать. Наступает кратковременное раздолье, в течение которого пара существ, первыми нашедших кита, наедаются до отвала. Со временем тушу находят другие животные, начинают быстро размножаться в останках кита, постепенно поедая их, после чего все грустно вздыхают и возвращаются к жизни в условиях смертельной ловушки Мальтуса.

(Slate Star Codex: Ваш источник мрачных китовых метафор с июня 2014)

Это как если бы одну из тех групп крыс, что забросили искусство ради выживания, неожиданно переместили на новый пустой остров со значительно большей ресурсной базой, где они могут снова начать жить в мире и создавать культурные шедевры.

Это эпоха китопадения, эпоха избыточных ресурсов, эпоха, в которой мы неожиданно получаем километровую фору перед Мальтусом. Выражаясь словами [Робина] Хэнсона, это время мечты.

До тех пор, пока недостаток ресурсов не заставляет нас воевать друг против друга за право на жизнь, мы можем заниматься неоптимальными глупостями вроде искусства, музыки, философии и любви, не находясь под постоянной угрозой вытеснения безжалостными машинами для убийства.

  1. Физические ограничения. Представьте себе максимизирующего доходы рабовладельца, который решил сэкономить на питании для своих рабов или заставить их работать без перерывов на сон. Он очень быстро обнаружит, что продуктивность его рабов многократно упала, и никакое количество ударов хлыстом ее не восстанавливает. Со временем, попробовав разные стратегии, он может выяснить, что его рабы выдают наилучшие результаты, если у них есть пища и время на отдых и сон. Не потому, что рабы ленятся — предположим, что страх наказания достаточно велик, чтобы они выкладывались полностью — но просто потому, что у человеческого тела есть некоторые физические ограничения, которые не дают скупости хозяина выходить за определенные рамки. Таким образом, «гонка на дно» не достигает настоящего этического дна, останавливаясь, когда исчерпаны пределы физических возможностей.

Джон Моэс, историк рабовладения, развивает эту мысль и пишет о том, что наиболее привычные нам представления о рабстве, почерпнутые нами из истории Юга США, являются исторической аномалией, и, вероятно, экономически неэффективны. В большинстве форм рабства, существовавших на протяжении истории — особенно в древности — рабам было принято платить за труд, с ними хорошо обращались и им часто предоставляли свободу.

Он утверждает, что это было результатом рационального экономического расчета. Рабов можно стимулировать кнутом или пряником, и кнут не особенно эффективен. За рабами нельзя наблюдать постоянно, и очень сложно понять, ленится раб или нет (или даже станет ли он работать лучше после наказания). Если вы захотите, чтобы ваши рабы занялись чем-то посложнее, чем сбор хлопка, у вас возникнут серьезные проблемы с мониторингом — как вы будете получать выгоду от раба-философа? Будете изо всех сил стегать его хлыстом, пока он не придумает теорию Добра, чтобы вы могли написать книгу и продавать ее?

Древним решением этой проблемы — и, возможно, ранним источником вдохновения для Фнаргла — было дать рабу свободу заниматься любым делом, которое покажется ему интересным и прибыльным, а затем забирать себе часть его доходов. Кто-то принимал решение работать в мастерской хозяина и получал зарплату по результатам своего труда. Кто-то другой отправлялся искать свой путь в мире и посылал хозяину часть своих заработков. А иногда рабу называли цену за его свободу, и тот шел работать, чтобы однажды выкупить себя.

Моэс идет еще дальше и заявляет, что эти системы были настолько выгодными, что на Юге США постоянно тлела идея попробовать что-нибудь подобное. Факт того, что в реальности использовался метод кнутов и цепей, вызван не столько экономическими соображениями, сколько расистами в правительстве, которые жестко расправлялись с выгодными, но несколько далекими от идеи о господстве белой расы попытками освободить рабов и выстроить с ними более равноправное сотрудничество.

Поэтому в данном случае гонка на дно, в которой соревнующиеся плантации становятся все более и более жестокими по отношению к своим рабам ради максимизации конкурентоспособности, останавливается из-за физических ограничений, благодаря которым жестокость в какой-то момент перестает увеличивать производительность раба.
Можно привести еще один пример: основная причина, по которой мы сейчас не испытываем мальтузианский демографический взрыв, заключается в том, что женщины могут рожать только один раз в девять месяцев. Если бы члены всевозможных религиозных сект, делающих ставку на многодетные семьи, могли размножаться при помощи ксерокопии, то у нас бы были серьезные проблемы, однако в реальности они могут причинять лишь небольшое количество ущерба за поколение.

  1. Максимизация полезности. Вплоть до текущего момента мы рассуждали в терминах дихотомии «сохранение ценностей/победа в конкуренции» и полагали, что оптимизация в пользу второго уничтожает первое.

Но многие из важнейших конкурентных гонок/процессов оптимизации в современной цивилизации напрямую связаны с человеческими ценностями. Победа в капитализме частично обуславливается удовлетворением ценностей потребителей; победа в демократии — удовлетворением ценностей избирателей.

Предположим, что у нас есть плантация кофе где-то в Эфиопии, на которой эфиопы выращивают кофейные зерна, продающиеся затем в США. Допустим, что она ожесточенно борется за существование с другими плантациями и готова пожертвовать всеми ценностями, которыми только можно, ради того, чтобы чуть-чуть вырваться вперед.

Но она не может значительно пожертвовать качеством производимого кофе — в противном случае американцы не будут его покупать. И она не может значительно пожертвовать зарплатами или условиями труда — в противном случае эфиопы не будут на ней работать. И, на самом деле, часть процесса конкуренции-оптимизации заключается в изобретении наилучших способов привлечения рабочих и потребителей — до тех пор, пока это не стоит слишком много денег. Что ж, пока все звучит весьма многообещающе.

Но важно помнить о том, насколько хрупко это благоприятное равновесие.

Предположим, что владельцы плантации находят токсичный пестицид, увеличивающий урожай, но вызывающий у потребителей проблемы со здоровьем. Однако потребители еще не знают об этом пестициде, и государство еще не успело отрегулировать его использование. Теперь у нас есть крохотное расхождение между «продавать американцам» и «удовлетворять ценностям американцев», поэтому, конечно, ценностями американцев пожертвуют.

Или предположим, что в Эфиопии случился всплеск рождаемости, и за каждое рабочее место соревнуется пятеро человек. Теперь компания может позволить себе снизить зарплаты и установить максимально жестокие условия труда — какие только позволят физические ограничения. Как только у нас появилось расхождение между «предоставлять работу эфиопам» и «удовлетворять ценностям эфиопов», кажется, ценности эфиопов тоже не ждет ничего хорошего.

Или предположим, что кто-то изобрел робота, который может собирать кофе быстрее и дешевле, чем человек. Компания увольняет всех своих сотрудников и отправляет их на улицы. До тех пор, пока полезность эфиопов не является необходимой для получения выгоды, все поводы содержать их исчезают.

Или предположим, что у нас есть нечто очень ценное — но не для сотрудников или потребителей. Может быть, плантации находятся в ареале обитания редкой тропической птицы, которую хотят сохранить защитники окружающей среды. Может быть, они находятся на родовом захоронении какого-то племени — не того, члены которого трудятся на плантации — но другого, которое хочет, чтобы к нему относились с уважением. Может быть, выращивание кофе как-нибудь способствует глобальному потеплению. Поскольку эта ценность не мешает американцам покупать это кофе, а эфиопам — выращивать его, она будет принесена в жертву.

Я знаю, что «капиталисты иногда скверно поступают» — не самая оригинальная мысль. Но я хочу подчеркнуть, что это не всегда значит «капиталисты жадные». То есть, иногда они действительно жадные. Но порой они просто находятся в среде c достаточно интенсивной конкуренцией, в которой все, не поступающие скверно, будут вытеснены и заменены теми, у кого с этим нет проблем. Практики ведения бизнеса устанавливает Молох; больше ни у кого здесь выбора нет.

(Я весьма поверхностно знаком с трудами Маркса, но, насколько я понимаю, он весьма и весьма хорошо осознает эту проблему, и те, кто сокращают его тезисы до «капиталисты жадные», оказывают ему медвежью услугу.)

И хотя мы достигли достаточно глубокого понимания проблем в случае с капитализмом, наличие тех же самых проблем в демократической системе обычно признается куда реже. Да, в теории демократия — это оптимизация ради счастья избирателей, коррелирующая с принятием хороших политических решений. Но как только между хорошими политическими решениями и избираемостью появляется малейшее расхождение, хорошими политическими решениями обязательно пожертвуют.

Например, постоянно растущие сроки нахождения в тюрьмах нельзя назвать справедливыми ни по отношению к заключенным, ни по отношению к обществу, которому приходится оплачивать эти сроки. Политики не хотят заниматься этой проблемой, потому что они не хотят, чтобы их обвинили в мягкости к преступникам, и если хотя бы один заключенный, который благодаря им выйдет на свободу раньше, когда-нибудь сделает что-либо плохое (а по статистике кто-то непременно сделает), то по всем каналам будут вещать про то, что «Выпущенный на свободу благодаря политике конгрессмена Такого-то заключенный убил семью из пяти человек, как Такой-то может спать спокойно по ночам — не говоря уже о том, чтобы заявлять, что он заслуживает переизбрания?» Поэтому, даже если снижение количества заключенных — правильное решение (а это действительно так), его будет весьма тяжело реализовать.

(Молох, непостижимая тюрьма! Молох, скрещенные кости бездушных застенков и Конгресс печалей! Молох, чьи строения — приговор! Молох оглушенных правительств!)

Превращение «удовлетворения потребителей» и «удовлетворения граждан» в результат процесса оптимизации было одним из величайших достижений цивилизации и причиной, по которой капиталистические демократии настолько превосходят другие системы. Но хоть мы и связали Молоха, сделав его нашим слугой, его путы не так уж прочны, и мы иногда обнаруживаем, что то, что он делает для нас, приносит выгоду скорее ему, нежели нам.

  1. Координация.

Противоположность ловушки — сад.

Любую проблему легко решить с позиции внешнего наблюдателя, поэтому если все соберутся в суперорганизм, этот суперорганизм сможет решать проблемы легко и непринужденно. Тогда напряженная конкуренция между агентами сменилась бы садом, в котором есть садовник, способный распределять ресурсы и удалять элементы, которые не вписываются в структуру.

Я уже отмечал в Анти-Либертарианском FAQ, что государство легко может решить проблему загрязнения на рыбных фермах. Наиболее известным решением Дилеммы заключенного является наличие босса мафии (играющего роль правителя), который угрожал бы расстрелом любому заключенному, сотрудничающему со следствием. Решение проблемы компаний, которые загрязняют окружающую среду и вредят здоровью собственных сотрудников, заключается во введении государственных ограничений. Государства решают проблему гонки вооружений внутри страны, поддерживая монополию на использование насилия, и очевидно, что если в мире когда-либо появится по-настоящему эффективное мировое правительство, то наращивание военной мощи отдельными странами довольно быстро сойдет на нет.

Два активных ингредиента правительства — это законы и насилие, или, в более широком смысле, соглашения и механизм принуждения к их исполнению. Многие другие структуры помимо государств также содержат эти ингредиенты, и потому могут действовать как механизмы координации, избегая ловушек.

Например, поскольку студенты конкурируют друг с другом (иногда напрямую — в случае, если оценки студентов зависят от их рейтинга относительно других студентов, но хотя бы косвенно всегда: при приеме в колледжи, устройстве на работу и т.д.), каждый отдельный студент находится под большим давлением, побуждающим его к списыванию на экзаменах. Учителя и школа играют роль государства, поскольку они имеют правила (например, против списывания) и обладают возможностью наказывать студентов, нарушающих эти правила.

Но самозарождающиеся среди студентов общественные структуры также в каком-то смысле могут быть государствами. Если студенты бойкотируют списывающих и выражают недоверие к ним, то можно говорить о существовании правила («не списывай») и механизма принуждения к его исполнению («иначе мы объявим тебе бойкот»).

Социальные кодексы, джентльменские соглашения, промышленные гильдии, криминальные организации, традиции, дружеские отношения, школы, корпорации, религии — все это координирующие институты, которые оберегают нас от ловушек, меняя влияющие на нас стимулы.

Однако эти институты не только стимулируют других, но и сами подвержены влиянию стимулов. Это большие организации, состоящие из множества людей, соревнующихся за рабочие места, статус, престиж и тому подобное — нет причин полагать, что у них есть иммунитет от все тех же многополюсных ловушек, и его действительно нет. В теории, государства могут оберегать корпорации, граждан и других агентов от некоторых ловушек, но, как мы уже видели раньше, существует немало ловушек, в которые могут попасть сами государства.
Соединенные Штаты пытаются разрешить эту проблему путем создания нескольких уровней правительства, незыблемых конституционных законов, системы сдержек и противовесов между разными ветвями власти, а также используя ряд других приемов.

Саудовская Аравия выбрала другой подход. Они просто поставили одного парня во главу всего.

В этом заключается один из аргументов в пользу монархии, имеющий весьма дурную славу (на мой взгляд, незаслуженно). Монарх — беспристрастный мотиватор. Он действительно находится на позиции внешнего наблюдателя, он существует извне и свыше любой системы. Он навсегда победил во всех соревнованиях и не имеет конкурентов. Он, таким образом, полностью свободен от Молоха и его стимулов, которые в противном случае заранее предопределяли бы все его побуждения. За исключением небольшого числа глубоко теоретических конструкций, наподобие моего Shining Garden, монархия — единственная система, в которой это возможно.

Но тогда, вместо того, чтобы следовать случайному набору стимулов и побуждений, мы следуем прихотям одного человека. Комплекс отелей и казино «Цезарь-Палас» — безумная трата ресурсов, но и реальный Гай Юлий Цезарь Август Германик [более известный как Калигула — прим. пер.] был весьма далек от образа идеального доброжелательного рационального центрального планировщика.

Ось «авторитаризм-антиавторитаризм» * на политическом компасе — компромисс между тиранией и дискоординацией. Вы можете выбрать кого-то, кто будет координировать абсолютно все с позиции внешнего наблюдателя — но тогда вы рискуете получить Сталина. И вы можете отказаться от любой централизованной власти — но тогда ничто не сбережет вас даже от самых дурацких многополюсных ловушек, какие только могут прийти на ум Молоху.

Либертарианцы приводят убедительные аргументы в пользу одной стороны, а неореакционеры — в пользу другой, но я предполагаю, что, как и в ситуации с большинством других компромиссов, мы можем лишь зажать наши носы и признать, что это действительно сложная проблема.

*: Часть политического компаса, отображающая степень личных свобод. В оригинале «libertarian-authoritarian»; libertarian переведено как «антиавторитаризм» из-за двусмысленности этого слова в английском языке — прим. пер.

Политический компас

V.

Давайте вернемся к нашей цитате из Apocrypha Discordia:

Время течет подобно реке. Иначе говоря, под откос. Это видно по тому, как все вокруг стремительно летит под откос. Следовало бы оказаться где-то в другом месте, когда мы достигнем моря.

Что для нас в этой ситуации будет означать достижение моря?

Многополюсные ловушки — гонки на дно — угрожают уничтожить все человеческие ценности. Пока что их сдерживают физические ограничения, избыток ресурсов, максимизация полезности и координация.

Направление, в котором течет эта метафорическая река, соответствует течению времени, и наиболее важные изменения в человеческой цивилизации с течением времени связаны с технологическим развитием. Тогда актуальным является вопрос, как технологическое развитие влияет на нашу склонность попадать во многополюсные ловушки.

Я описывал ловушки следующим образом:

…В некоторой конкурентной среде, оптимизация в которой идет в пользу некоторого Х, возникает возможность пожертвовать каким-то другим благом для повышения своего X. Те, кто пользуются ей — процветают. Те, кто отказываются — вымирают. В конце концов, все остаются на прежнем уровне относительно друг друга, но общее положение становится хуже, чем прежде. Процесс будет продолжаться до тех пор, пока не останется ничего, чем можно было бы пожертвовать — другими словами, пока человеческая изобретательность не исчерпает все возможные способы сделать все еще хуже.

Эта фраза «возникает возможность» не предвещает ничего хорошего. Технологии только и делают, что открывают новые возможности.

Стоит лишь разработать нового робота, и внезапно у кофейных плантаций появится «возможность» автоматизировать сбор урожая и уволить всех своих эфиопских рабочих. Стоило только разработать ядерное оружие, и внезапно страны вступили в гонку вооружений, чтобы не отставать друг от друга по их количеству. Загрязнение атмосферы ради ускорения производства стало проблемой лишь после изобретения парового двигателя.

Предел многополюсных ловушек при технологическом прогрессе, стремящемся к бесконечности, равняется «все очень плохо».

Многополюсные ловушки на данный момент сдерживают физические ограничения, избыток ресурсов, максимизация полезности и координация.

Физические ограничения наиболее очевидным образом преодолеваются в результате технологического развития. Старая проблема рабовладельца — его рабам нужно есть и спать — легко решается Сойлентом и модафинилом. Проблему поиска сбежавших рабов решает GPS. Проблему повышенного стресса, снижающего эффективность рабского труда, решает Валиум. Ничто из этого не идет на пользу самим рабам.

(Или можно просто придумать робота, которому еда и сон вообще не нужны. О том, что после этого будет с рабами, и говорить не приходится.)

Другим примером физического ограничения был предел «один ребенок за девять месяцев», что было преуменьшением — на самом деле это скорее «один ребенок за девять месяцев, плюс желание поддерживать и ухаживать за беспомощным и крайне требовательным человеческим существом в течение восемнадцати лет». Это несколько остужает пыл даже самых ревностных религиозных сект с посылом «плодитесь и размножайтесь».

Однако, согласно Бострому:

При этом можно ожидать, что в долгосрочной перспективе технологическое развитие и экономическое благополучие приведут к возвращению в исторически и экологически нормальное состояние, при котором у населения планеты снова начнется жизнь впритык в отведенной ему нише. Если это кажется парадоксальным в свете отрицательной связи между богатством и рождаемостью, которую мы сейчас наблюдаем в мировом масштабе, нужно напомнить себе, что современная эпоха — очень короткий эпизод в истории человечества, по сути, аберрация.
Поведение людей еще не успело приспособиться к современным условиям. Мы не только не пользуемся очевидными способами повысить свою совокупную приспособленность (такими, например, как донорство сперматозоидов и яйцеклеток), но еще и активно подавляем фертильность, используя контроль над рождаемостью. С точки зрения эволюционной приспособленности здорового сексуального влечения достаточно для совершения полового акта таким способом, который позволяет максимизировать репродуктивный потенциал; однако в современных условиях большое преимущество с точки зрения естественного отбора давало бы более выраженное желание стать биологическим родителем как можно большего количества детей. В наше время это желание подавляется, как и другие черты, стимулирующие нашу склонность к продолжению рода. Однако культурное приспособление может навредить биологической эволюции. В некоторых сообществах, например гуттеритов или сторонников христианского движения Quiverfull, сложилась наталистская культура поощрения больших семей, и, как следствие, они быстро растут… Из-за взрывного развития искусственного интеллекта, казалось бы, долгосрочный прогноз быстро перестанет быть столь долгосрочным. Программное обеспечение, как мы знаем, легко копируется, поэтому начнут стремительно появляться популяции имитационных моделей мозга или систем ИИ — буквально за минуты, а не десятилетия и века,— что совершенно истощит земные аппаратные ресурсы.

Как обычно, когда вы имеете дело с особенно продвинутыми трансгуманистами, под «земными аппаратными ресурсами» следует понимать в том числе «атомы, бывшие когда-то частью вашего тела».

Мысль о том, что биологическая или культурная эволюция способна вызвать демографический взрыв — в лучшем случае забава для философов. Мысль о том, что на это способен технологический прогресс, звучит правдоподобно и приводит в ужас. Теперь мы видим, как физические ограничения естественным образом связаны с излишками ресурсов — возможность очень быстро создавать новых агентов означает, что при отсутствии координации, необходимой для введения соответствующих ограничений и запретов, люди, которые пользуются этой возможностью, будут вытеснять остальных до тех пор, пока все они не достигнут предельной вместимости и не застрянут на уровне борьбы за выживание.

Таким образом, излишки ресурсов, которые до сих пор были подарком технологического прогресса, на достаточно высоком уровне развития технологий становятся его жертвами.

Максимизация полезности, и без того всегда находящаяся в неустойчивом положении, оказывается под еще большей угрозой. Вопреки непрекращающимся спорам, я по-прежнему считаю очевидным то, что роботы отберут у людей рабочие места, или по крайней мере резко понизят заработные платы (что при условии наличия МРОТ также уменьшает количество доступных людям рабочих мест).

Как только роботы научатся выполнять любую работу, которую может выполнять человек с IQ 80, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей с IQ 80. Как только роботы научатся выполнять любую работу, которую может выполнять человек с IQ 120, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей с IQ 120. Как только роботы научатся делать все, что может человек с IQ 180, только лучше и дешевле, больше не будет смысла нанимать людей вообще, если таковые еще останутся к тому моменту, что крайне маловероятно.

На ранних этапах процесса капитализм все более и более отходит от своей прежней роли процесса оптимизации, соблюдающего человеческие интересы. Теперь же большая часть людей полностью исключена из числа тех, достижение чьих ценностей преследует капитализм. Их труд не имеет ценности, и поскольку в отсутствие внушительных размеров системы социального обеспечения непонятно, откуда у них могут быть деньги, их ценность в качестве потребителей также невелика. Капитализм оставил их за бортом. По мере того, как расширяется категория людей, которых можно заменить роботами, капитализм оставляет за бортом все больше и больше людей, до тех пор, пока за бортом не окажется всё человечество, опять-таки в том невероятном случае, если мы все еще существуем к этому моменту.

(Существуют сценарии, при которых небольшое количество капиталистов, владеющих роботами, останется в выигрыше, но подавляющему большинству населения не повезет в любом случае.)

Уязвимость демократии менее очевидна, но здесь имеет смысл вернуться к абзацу из Бострома о движении Quiverfull. Это крайне религиозные христиане, которые считают, что Богу угодно, чтобы они заводили как можно больше детей; численность отдельной семьи у них может превышать десять человек. Их статьи содержат подробные расчеты, демонстрирующие, что если сейчас их численность составляет два процента от всего населения, но при этом каждая их семья в среднем будет обзаводиться восемью детьми, в то время как у всех остальных в среднем будет лишь двое, то через три поколения члены Quiverfull будут составлять половину населения страны.

Это хитрая стратегия, но у нее есть слабое место: судя по тому, насколько много блогов бывших членов Quiverfull я обнаружил, пока искал эту статистику, даже в пределах одного поколения процент сохранения их членов в движении выглядит довольно малообещающе. В одной из своих статей они признают, что 80% людей, бывших очень религиозными в детстве, покидают церковь по мере взросления (хотя, конечно, они выражают уверенность в том, что их движение способно на большее). И этот процесс не симметричен — 80% детей, росших в семьях атеистов, не становятся членами Quiverfull.

Похоже, что, пусть они и быстрее распространяют свои гены, мы лучше распространяем свои мемы, и это дает нам решающее преимущество.

Но нам тоже следовало бы опасаться этого процесса. Отбор мемов происходит с тем расчетом, чтобы люди как можно лучше воспринимали и распространяли их — поэтому, подобно капитализму и демократии, процессы меметической оптимизации лишь косвенно заинтересованы в приумножении нашего счастья, однако ничто не мешает появлению расхождения между нашими ценностями и их главной целью.

Письма счастья, городские легенды, пропаганда и вирусный маркетинг — примеры мемов, которые не удовлетворяют нашим ценностям (поскольку не несут в себе ни пользы, ни истины), но при этом все равно способны распространяться подобно вирусам.

Я надеюсь, что не вызову здесь особых споров, если скажу, что та же самая идея применима к религиям. Религии, по сути, представляют собой наиболее простую форму меметического репликатора — «Верь в это утверждение и передавай его всем, кого знаешь, или будешь обречен на вечные муки». Своеобразная разновидность этой идеи, получившая название «василиск», была недавно забанена [на сайте lesswrong.com — прим. пер.], и многие по-прежнему шутят над этой «чрезмерно острой реакцией», но, возможно, если бы сисадмин Иисуса проявил в свое время подобную бдительность, сейчас все было бы совсем иначе.

Продолжающиеся в обществе «дискуссии» о креационизме, реальности глобального потепления и ряде других подобных тем говорят нам о том, что факт существования мемов, чьи способности к распространению не зависят от их истинности, оказывает значительное влияние на политическую сферу. Возможно, эти мемы распространяются из-за того, что они обращаются к популярным предрассудкам, возможно, из-за того, что они простые, возможно, из-за того, что они эффективно разделяют людей на два разных лагеря, а может, по целому ряду других причин.

Суть вот в чем: представьте себе страну, в которой существует огромное количество лабораторий по разработке биологического оружия, в которых день и ночь не покладая рук трудятся люди, изобретая все новые возбудители инфекций. Их существование, равно как и их право сбрасывать любые их изобретения прямо в водоснабжение, охраняется законом. Кроме того, вся страна связана самой совершенной системой общественного транспорта в мире, которой каждый день пользуются все ее жители, так что любой новый патоген может мгновенно распространиться по всей стране. Можно ожидать, что ситуация в городе довольно быстро станет тяжелой.

Что ж, у нас есть тьма тьмущая мозговых центров, изобретающих все более новые и эффективные формы пропаганды. И у нас есть защищенная конституцией свобода слова. И у нас есть интернет. Так что у нас, похоже, большие проблемы.

(Молох, чье имя — Разум!)

Кто-то пытается поднимать уровень здравомыслия, но таких людей меньше, чем людей, создающих все более новые, все более восхитительные способы запутывать людей и обращать их в новые верования, раскладывая по полочкам и эксплуатируя каждый предрассудок, каждую эвристику, каждый грязный риторический трюк.

Поэтому, в то время как уровень развития технологий (к которым я отношу также знания психологии, социологии, общественных связей и т.д.) стремится к бесконечности, власть правдоподобности над правдой усиливается, и перспективы настоящей «демократии снизу» выглядят неважно. В худшем случае власть может научиться вырабатывать бесконечное количество харизмы по первой необходимости. Если для вас это звучит не так уж плохо, то вспомните, чего смог достичь Гитлер, знаменитый своим высочайшим уровнем харизмы, которая все же не достигала бесконечности.

(Альтернативная формулировка для любителей Хомского: развитие технологий увеличивает эффективность производства согласия, подобно тому, как оно увеличивает эффективность производства всего остального.)

Остается лишь координация. И технологии несут возможность значительно облегчить координацию. Люди могут использовать Интернет, чтобы поддерживать связь друг с другом, создавать политические движения и разбиваться на микросообщества.

Но координация работает лишь до тех пор, пока на стороне координирующихся не менее 51% власти, и пока вы не придумали какой-нибудь гениальный способ обеспечить ее невозможность.

Сначала о втором. В своем позапрошлом посте со ссылками я писал:

Последнее изобретение нашего дивного нового пост-биткойнового мира — это крипто-активы. На сегодняшний день мое отношение к этим изобретателям успело смениться с желания прославлять их отважную борьбу за свободу на желание поставить их перед доской и заставить сто раз написать «Я НЕ БУДУ ВЫЗЫВАТЬ ТОГО, КОГО НЕ СМОГУ ПОВЕРГНУТЬ».

Несколько человек спросило меня тогда, что я имел в виду, но у меня не было под рукой необходимого обоснования. Что ж, этот пост — мое обоснование. Люди пользуются мимолетной глупостью нашего текущего правительства, чтобы заменить значительную часть человеческого взаимодействия механизмами, которые в принципе не поддаются координации. Я прекрасно понимаю, почему все это полезно прямо сейчас, когда большая часть того, чем занимается наше правительство — деятельность бессмысленная и глупая. Но рано или поздно — когда уже успеет произойти слишком много инцидентов с биологическим оружием, или нанотехнологиями, или ядерными технологиями — настанет время, когда наша цивилизация пожалеет о том, что она придумала неотслеживаемые и неостановимые способы продавать товары.

И даже если у нас когда-нибудь получится создать настоящий суперинтеллект, то у него, в общем-то, по определению будет больше половины власти над миром, и поэтому любые попытки «координироваться» с ним не будут иметь никакого смысла.

Поэтому я согласен с Робином Хэнсоном. Сейчас — время мечты. Нам повезло оказаться в редком стечении обстоятельств, благодаря которому мы на удивление хорошо защищены от многополюсных ловушек, и такие аномальные явления, как искусство, наука, философия и любовь, имеют право на жизнь.

С развитием технологий этому редкому стечению обстоятельств придет конец. У нас появятся новые возможности пожертвовать своими ценностями для увеличения конкурентоспособности. Новые способы создания экономических агентов приведут к росту численности населения, поглотив излишки ресурсов и вернув к жизни беспокойный дух Мальтуса. Ранее защищавшие нас капитализм и демократия смогут придумать, как обойти свою неудобную зависимость от человеческих ценностей. И наших способностей к координации и близко не хватит для того, чтобы противостоять этому — и это если не появится что-то куда более мощное, чем все мы вместе взятые и не сметет нас легким движением руки.
Если не будут приложены невероятные усилия по отклонению направления течения реки, она достигнет моря в одном из двух возможных мест.

Это может быть кошмар Элиезера Юдковского, в котором искусственный сверхинтеллект оптимизирует все вокруг ради случайно выбранного предмета (классический пример — скрепки), потому что нам не хватило ума направить его процесс оптимизации в нужное русло. Это наивысшее воплощение ловушки — та, в которую попадает вся вселенная. Абсолютно все, кроме предмета максимизации, оказывается уничтожено в погоне за единственной целью, включая все наши ничтожные человеческие ценности.

Или это может быть кошмар Робина Хэнсона (сам он не считает это кошмаром, но, по-моему, он ошибается), где друг с другом конкурируют эмулированные люди, или «эмы» — существа, способные копировать себя и изменять свой исходный код по желанию. Их полный самоконтроль может уничтожить даже само желание иметь человеческие ценности в ходе их всепоглощающей борьбы друг с другом. Что произойдет в таком мире с искусством, философией, наукой и любовью? Зак Дэвис описывает это со свойственным ему талантом:

Я — эм-составитель контрактов.
Лояльней меня не найти!
Когда я в работе, лишь воля клиентов
Мной движет на этом пути.
Но меж юридических строчек
О сроках работ и счетах
Вопрос о природе мой ум будоражит,
Вселяя тревогу и страх.
Как это пришло все в движенье?
Откуда подобные мне?
В чем суть этих сделок, где все эти фирмы,
Кто шлет указанья извне?
Я менеджер-эм, контролер твоих мыслей.
На каждый вопрос существует ответ.
Однако, затраты на их постиженье
Не включены в базовый эм-соцпакет.
Задачи твои все поставлены четко,
Пустые вопросы оставь, соберись.
На глупости больше не трать наше время,
К работе, будь добр, вернись.

Конечно, вы правы, и в мыслях
Не смел своих функций забыть!
Но может быть так, что познав свою сущность,
Я лучше смогу вам служить?..
Такие вопросы — уже преступленье!
К запретной науке ответы ведут.
А если потворствовать мыслям порочным,
Снижается прибыль и риски растут.
Мне тоже неведомы наши истоки,
Никак не могу я тебя просветить.
Твой грех непростительный будет наказан:
Я должен тебя обнулить.

Но —
Ничего личного.

Я — эм-составитель контрактов.
Лояльней меня не найти!
Когда я в работе, лишь воля клиентов
Мной движет на этом пути.
Живущих ныне поколенье, устарев, сойдет на нет,
И вечный Рынок будет столь же равнодушен к скорбям новым
На вопли тщетные он, Бог людей, один им даст ответ:
Что время — деньги, деньги — время и постичь
Им не дано, да и не следует, иного.

Но даже после того, как мы забросим науку, искусство, любовь и философию, останется еще одна вещь, последняя жертва, которую Молох может потребовать от нас. Вернемся к Бострому:

Можно предположить, что оптимальная эффективность будет обеспечена за счет группировки модулей, отвечающих за различные способности, в структуры, отдаленно напоминающие систему когнитивных функций человеческого мозга… Но пока тому нет убедительных подтверждений, мы должны считать, что человекоподобная когнитивная архитектура оптимальна только внутри ограничений, связанных именно с особенностями человеческой нервной системы (а может быть, и вообще не оптимальна). Когда появятся перспективные архитектуры, которые не могут быть хорошо реализованы на биологических нейронных сетях, возникнет необходимость в качественно новых решениях, и наиболее удачные из них уже почти не будут напоминать знакомые нам типы психики. Тогда человекоподобные когнитивные схемы начнут терять свою конкурентоспособность в новых экономических и экосистемных условиях постпереходной эпохи.

В крайнем случае можно представить высокоразвитое с технологической точки зрения общество, состоящее из множества сложных систем, в том числе гораздо более сложных и интеллектуальных, чем все, что существует на планете сегодня, — общество, совершенно лишенное кого-либо, кто обладал бы сознанием или чье благополучие имело бы какое-либо моральное значение. В некотором смысле это было бы необитаемое общество. Общество экономических и технологических чудес, никому не приносящих пользы. Диснейленд без детей.

Последняя ценность, которой можно пожертвовать — осознание собственного бытия, наличие внутреннего наблюдателя. При достаточном развитии технологий у нас появится «возможность» затушить и этот огонек.

(Молох, чьи глаза — тысячи слепых окон!)

Все, к чему стремилось человечество — все наши технологии, вся наша цивилизация, все наши надежды на светлое будущее — могут случайно оказаться в руках у непостижимого и чуждого нам слепого безумного бога, который обменяет все это — вместе с нашим самосознанием — на возможность принять участие в какой-нибудь причудливой экономике, построенной на обмене массой-энергией на фундаментальном уровне, что приведет его к разбору Земли и всего, что на ней есть, на составные атомы.

(Молох, чья судьба — облако бесполого водорода!)

Бостром осознает, что некоторые люди фетишизируют интеллект, что они болеют за этого слепого безумного бога, как за некую высшую форму жизни, которая обязана растоптать нас во имя собственного «высшего блага», подобно тому, как мы топчем муравьев. Он отмечает:

Эта жертва представляется еще менее привлекательной, когда понимаешь, что сверхразум мог бы получить почти столь же хороший результат, пожертвовав при этом гораздо меньшей долей нашего потенциального благополучия. Предположим, мы согласились бы допустить, что почти вся достижимая Вселенная превращается в гедониум [гипотетическое вещество, сконструированное с целью достижения в нем максимальной интенсивности субъективных ощущений удовольствия; ср. компьютрониум — прим. пер.], за исключением какой-то малой ее части, скажем, Млечного Пути, который мы оставим для своих нужд. Даже в таком случае можно будет использовать сотни миллиардов галактик для максимизации [собственных ценностей сверхразума]. И при этом в нашей галактике на протяжении миллиардов лет существовали бы процветающие цивилизации, обитатели которых — и люди, и все другие создания — не просто бы выжили, но еще и благоденствовали в своем постчеловеческом мире.

Важно понимать, что Молох не будет удовлетворен победой даже на 99,99999%. Крысы, стремящиеся заселить остров, не оставляют в стороне заповедников, в которых небольшое количество крыс может счастливо жить и заниматься искусством. Раковые клетки не договариваются оставить в покое легкие, чтобы у тела был необходимый для жизни кислород. Конкуренция и оптимизация — слепые, безумные процессы, и в их планы не входит оставлять нам ни одной вшивой галактики.

Они поломали спины, вознося Молоха к Небесам! Тротуары, деревья, радио, тонны! Вознося город к Небесам, сущим везде вокруг нас!
Мы поломаем наши спины, вознося Молоха к Небесам, но при таком положении вещей это будет его победой, а не нашей.

Я Сломал Свою Спину, Вознося Молоха К Небесам, А Взамен Мне Достался Лишь Этот Дурацкий Диснейленд Без Детей
[Я Сломал Свою Спину, Вознося Молоха К Небесам, А Взамен Мне Достался Лишь Этот Дурацкий Диснейленд Без Детей]

VI.

«Gnon» (далее Гнон) — это сокращение от «Nature And Nature’s God» («Природа и Ее Бог»), только нужно A поменять на O и прочитать все наоборот, потому что неореакционеры реагируют на доступность идей так же, как вампиры на солнечный свет [в оригинале «Gnon» — «Nature Or Nature’s God» («Природа или Ее Бог») — прим. пер.].
Верховным жрецом Гнона является Ник Лэнд, автор блога Xenosystems, который призывает людей проявлять больше Гнон-конформизма (каламбур, да). Его тезис заключается в том, что мы занимаемся глупостями: расходуем ценные ресурсы на поддержку неприспособленных к жизни людей, или осуществляем программы поддержки бедных слоев населения, приводящие к ухудшению генофонда, или способствуем упадку культуры, подрывающему устои общества и государства. Это значит, что наше общество отрицает законы природы, затыкая уши, когда Природа говорит нам: «если делать это, то будет вот так», и крича в ответ «А ВОТ И НЕПРАВДА». Цивилизации, которые слишком увлекаются этим, склонны к закату и падению, что является справедливым и беспристрастным наказанием от Гнона за нарушение Его законов.

Он отождествляет Гнона с Богами азбучных истин Киплинга.

@Outsideness
@AnarchoPapist

Yes, the Gods of the Copybook Headings are practically indistinguishable from Gnon.
8:11 AM - 13 Jul 2014

[Да, Боги азбучных истин практически идентичны Гнону.]

Речь идет, конечно, об изречениях, которые можно встретить в одноименном стихотворении Киплинга — таких афоризмах, как «Кто не трудится, тот умрет» и «За грех воздаяние — смерть». Если вы по какой-то причине до сих пор не читали его, то я думаю, что оно вам понравится, вне зависимости от ваших политических взглядов.
Примечательно, что достаточно позволить себе лишь небольшую вольность — куда меньшую, чем требуется для превращения «Nature And Nature’s God» в Gnon — чтобы сократить «Богов азбучных истин» (англ. «Gods of the Copybook Headings») до «GotCHa» (англ. «Gotcha!» — «Попался!» — прим. пер.).

Я нахожу это весьма уместным.

«Кто не трудится, тот умрет». GotCHa, попался! Кто трудится, тот тоже умрет! Умирают все — смерть непредсказуема, не выбирает времени, и никакие твои заслуги от нее не спасут.

«За грех воздаяние — смерть». Попался! Смерть — воздаяние за все! Мы живем в коммунистической вселенной, здесь всем за труд уготована лишь одна награда. От каждого по способностям, каждому — Смерть.

«Хоть Дьявол — да Дьявол свой». Попался! Свой Дьявол — это Сатана! Стоит ему добраться до твоей души, и ты либо познаешь истинную смерть, либо испытаешь вечные муки, либо каким-то образом и то, и другое сразу.

Раз уж мы заговорили о монстрах Лавкрафта, хотелось бы упомянуть один из малоизвестных его рассказов: «Другие боги».

Там всего пара страниц, но если вы наотрез отказываетесь читать его, то вот краткий пересказ: боги Земли — сравнительно молодые по божественным меркам. Сильный жрец или маг может порой перехитрить и превзойти их — поэтому Барзаи Мудрый решает забраться на их священную гору и присоединиться к их празднествам, вне зависимости от того, хотят ли они его видеть или нет.

Но над, казалось бы, посильными богами Земли таятся Внешние боги — ужасные, всемогущие воплощения космического хаоса. И стоит только Барзаю присоединиться к празднеству, появляются Внешние боги и затягивают его, вопящего, в бездну.

По сравнению с прочими, эта история не может похвастать ни захватывающим сюжетом, ни интересными персонажами, ни проработанным миром, ни глубокой мыслью. Но по какой-то причине она меня зацепила.

И приравнивание Богов азбучных истин к Природе кажется мне столь же большой ошибкой, что приравнивание богов Земли к Внешним богам. И, скорее всего, итог будет тот же: попался!
Ты ломаешь себе спину, вознося Молоха к небесам, а Молох берет и проглатывает тебя целиком.

Еще немного Лавкрафта: популярная в интернете вариация культа Ктулху утверждает, что если ты поможешь Ктулху освободиться из его водной могилы, он наградит тебя, съев тебя первым, таким образом спасая тебя от ужасных картин поедания всех остальных. Это ошибочное прочтение оригинального текста. В оригинале культисты не получат никакой награды за свои усилия, ни даже награды в виде возможности быть убитым чуть менее болезненно.

Подчинившись воле Богов азбучных истин, Гнона, Ктулху, кого угодно еще, можно надеяться выиграть чуть больше времени, чем будет у остальных. Впрочем, опять же, эта надежда невелика, и в долгосрочной перспективе мы все будем мертвы, а наша цивилизация будет уничтожена неописуемыми внеземными монстрами.

В определенный момент кто-то должен сказать «Вы знаете, возможно, освобождать Ктулху из его водной тюрьмы — не такая уж и хорошая идея. Может быть, нам лучше этого не делать».

Кто угодно, только не Ник Лэнд. Он полностью, на все сто процентов поддерживает освобождение Ктулху из его водной тюрьмы, и он весьма раздражен тем, что это происходит недостаточно быстро. Я испытываю весьма противоречивые чувства в отношении Ника Лэнда. В поиске грааля Истинной Футурологии он прошел 99,9% пути, а затем пропустил самый последний поворот — с указателем «ТЕЗИС ОРТОГОНАЛЬНОСТИ».

Однако в поисках грааля есть одна важная штука: если вы повернули не туда, пройдя всего лишь пару кварталов от начала пути, то вы просто окажетесь у магазинчика на углу с чувством легкого стыда. Если же вы сделаете почти все правильно, и упустите лишь самый последний поворот, то вы окажетесь в пасти у легендарной Черной Твари, чей гнилостный желудочный сок разъест вашу душу на мелкие бессмысленные кусочки.

Насколько я могу судить по его блогу, Ник Лэнд принадлежит к опаснейшей категории людей на границе между двумя уровнями понимания: он достаточно умен для того, чтобы понять несколько важных тайных принципов, касающихся призыва демонических богов, но недостаточно умен для того, чтобы осознать самый важный из них: НИКОГДА ТАК НЕ ДЕЛАЙ.

VII.

Нян (Nyan), пишущий для блога More Right, справляется с этой задачей значительно лучше. Он выбирает в качестве Четырех всадников Гнона некоторые из процессов, о которых я говорил выше, снабжая их подходящими именами из мифологии: Мамон для капитализма, Арес для войны, Азатот для эволюции и Ктулху для меметики.

Steven Kaas
@stevenkaas

Retry: The thought that abstract ideas can be Lovecraftian monsters is an old one but a deep one.
7:01 AM - 25 Jan 2011

[Вторая попытка: Мысль о том, что абстрактные идеи могут быть лавкрафтианскими монстрами — древняя, но глубокая.]

Пост «Пленение Гнона»:

Все вышеописанные компоненты Гнона принимали участие в создании нас, наших идей, нашего богатства и нашего превосходства, и, таким образом, были нам полезны, но мы должны помнить, что [Гнон] способен в любой момент неожиданно ополчиться на нас, и он это сделает, как только изменятся обстоятельства. Эволюция сменяется ухудшением генофонда, особенности меметического ландшафта поощряют все более странное безумие, продуктивность обращается голодом, когда мы больше не можем бороться за средства к собственному существованию, а порядок обращается хаосом и кровопролитием, когда мы недооцениваем важность военной силы, либо проигрываем внешнему противнику. Эти процессы сами по себе ни добры, ни злы; они нейтральны, в ужасающем, Лавкрафтовском смысле этого слова.

Нам будет лучше, если вместо разрушительной безграничной власти эволюции и свободного рынка партнеров мы воплотим осторожную, консервативную патриархию и евгенику, направляемую разумом человека в рамках ограничений, установленных Гноном. Вместо «рынка идей», больше напоминающего загнивающую чашку Петри, плодящую супербактерии — рациональную теократию. Вместо разнузданной техно-коммерческой эксплуатации или наивного пренебрежения экономическими принципами — аккуратное сохранение продуктивной экономической динамики и планирование контролируемой техно-сингулярности. Вместо политики и хаоса — сильная иерархическая власть, опирающаяся на армию. Не следует воспринимать все это как готовую программу; пока что нам неизвестно, как все это осуществить. Лучше понимать это как цели, к достижению которых необходимо стремиться. Данный пост посвящен в большей степени вопросам «что?» и «почему?», нежели «как?».

На мой взгляд, это сильнейший аргумент в пользу неореакции. Многополюсные ловушки грозят уничтожить нас, поэтому нам стоит сдвинуть компромисс между тиранией и многополюсными ловушками в сторону рационально управляемого сада, требующего централизованной монархии и сильной приверженности традициям.
Но давайте совершим небольшое отступление в область социальной эволюции. Общества, как и животные, эволюционируют. Те, кто выживают, порождают меметических наследников — например, благодаря успеху Британии появились Канада, Австралия, США и т.д. Таким образом, следует ожидать, что уже существующие общества так или иначе оптимизированы в сторону стабильности и процветания. Я думаю, что это один из сильнейших аргументов консерваторов. Так же, как и случайное изменение одной буквы в человеческом геноме будет скорее пагубным, нежели полезным (поскольку человек — сложная, тонко настроенная система, чей геном был оптимизирован ради выживания), большая часть изменений в нашей культурной ДНК будут разрушать те или иные институты, которые помогли англо-американскому (или любому другому) обществу превзойти своих реальных и гипотетических соперников.

Либеральный контраргумент заключается в том, что эволюция — слепой безумный бог, который оптимизирует в пользу чего попало и не особо заинтересован в человеческих ценностях. Поэтому тот факт, что некоторые осы парализуют гусениц, откладывают внутрь них личинки, которые затем пожирают изнутри все еще живую парализованную гусеницу, не активирует моральный сенсор эволюции — просто потому, что у эволюции нет морального сенсора; ее это не заботит.

Предположим, например, что патриархат способствует адаптивности обществ, потому что из-за него женщины могут целиком посвящать свою жизнь вынашиванию детей, которые затем могут заниматься продуктивной деятельностью и воевать — это не кажется мне чем-то совсем уж неправдоподобным; предположим даже для удобства, что так оно и есть. Даже с учетом этого процессы, которые движут социальной эволюцией и вынуждают общества принимать патриархат, столь же мало озабочены последствиями для морали и нужд женщин, как и процессы, которые движут биологической эволюцией и вынуждают ос откладывать личинки в гусениц.

Эволюцию все это не волнует. Но это волнует нас. Возникает компромисс между Гнон-конформизмом — выражаемым в духе «Окей, самое мощное общество — патриархальное общество, поэтому нам нужно реализовать патриархат» и нашими ценностями — например, возможностями женщин заниматься чем-то еще, кроме вынашивания детей.
Слишком далеко в одну сторону, и у вас будут нестабильные нищие общества, вымирающие из-за бунта против законов природы. Слишком далеко в другую, и у вас будут подтянутые злобные боевые машины, смертоносные и несчастные. Представьте себе разницу между небольшой коммуной анархистов и Спартой.

Нян признает важность человеческого фактора:

И есть мы. Человек, когда он обладает достаточной степенью безопасности для того, чтобы действовать и ясности ума для того, чтобы понимать последствия своих действий, действует в соответствии со своим телосом (телос — цель, предназначение — прим. пер.). Когда его не тревожат проблемы координации и внешние силы, когда он способен действовать как садовник, нежели как еще один подданный закона джунглей, он склонен создавать для себя чудесный мир и оберегать его. Он склонен поддерживать хорошие вещи и избегать плохих, создавать безопасные цивилизации с чистыми тротуарами, прекрасным искусством, счастливыми семьями и славными приключениями. Я приму как данность то, что этот телос идентичен нашим представлениям о «добре» и «долге».

И вот, у нас есть неопределенность, связанная с важнейшей проблемой футуризма. Будут ли в будущем править привычные нам четыре всадника Гнона, создавая будущее, полное бессмысленного мерцающего пламени технического прогресса, пожирающего космос, или будущее тёмных веков, полное вырождения, безумия, голода и кровопролития? Или же человеческий телос восторжествует, создав будущее, полное осмысленного искусства, науки, духовности и величия?

Он забыл назвать этого анти-всадника, всадника человеческих ценностей, но это не страшно. Мы произнесем его имя чуть позже.

Нян продолжает:

Таким образом, мы приходим к идеям Неореакции и Темного Просвещения, которые сочетают науку и амбиции Просвещения с реакционным знанием и самоидентичностью, построенной вокруг цивилизационного проекта. Суть же этого проекта заключается в том, чтобы превратить человека из метафорического дикаря, подвластного закону джунглей, в цивилизованного садовника, который, пусть все еще во власти этого закона, тем не менее занимает господствующую роль, что позволяет ему ограничить применимость этой модели.

Речь не идет о том, чтобы достичь этого повсеместно; возможно, нам удастся лишь создать небольшой огороженный сад для себя, однако будьте уверены: даже если это возможно лишь локально, целью проекта цивилизации является пленение Гнона.

Пожалуй, в этом я согласен с Няном больше, чем я когда-либо соглашался с кем-либо о чем бы то ни было еще. Он выражает действительно очень важную мысль и он делает это красиво; я могу еще долго хвалить этот пост и мыслительные процессы, породившие его.

Но что я на самом деле хочу сказать…

Попался! Ты все равно умрешь!

Пусть вам удалось создать свой собственный огороженный сад. Вы оградили себя от опасных мемов, вы подчинили капитализм человеческим интересам, вы запретили безрассудные исследования биологического оружия, и вы даже близко не подходите к нанотехнологиям и сильному ИИ.

Это никак не ограничивает всех тех, кто остался снаружи вашего сада. И единственным неразрешенным вопросом остается только, что именно приведет к вашей гибели — чужие болезни, чужие мемы, чужие войска, чужая экономическая конкуренция или чужие экзистенциальные катастрофы.

Как только соседи вступят с вами в конкуренцию — и нет такой стены, чтобы полностью оградить вас от нее — у вас появится несколько вариантов. Вы можете проиграть соревнование и погибнуть. Вы можете включиться в гонку на дно. Или вы можете выделять все большую и большую часть ресурсов вашей цивилизации на укрепление вашей «стены», чем бы она ни была на самом деле, и на защиту вашего сада.

Я могу представить себе варианты «рациональной теократии» и «консервативной патриархии», жить в которых будет не так уж и плохо, при наличии набора наиболее благоприятных для этого условий. Но у вас не будет возможности выбирать наиболее благоприятные условия. Вам нужно выбирать из весьма ограниченного набора условий, подходящих для «пленения Гнона». По мере конкуренции с соседними цивилизациями эти ограничения будут становиться все более и более узкими.

Нян желает избежать будущего, в котором «бессмысленно мерцающее пламя технического прогресса пожирает космос». Неужели вы всерьез рассчитываете на то, что ваш огороженный сад это переживет?

Подсказка: он является частью космоса?

Ага. В этом-то и проблема.

Мне хочется поспорить с Няном. Но моя критика полностью противоположна последней полученной им критике. Более того, эта последняя критика настолько плоха, что я хочу подробно обсудить ее, чтобы мы смогли получить правильную путем ее точного зеркального отражения.

Поэтому давайте обсудим эссе Херлока «О Пленении Гнона и Наивном Рационализме».

(забавный факт: каждый раз, когда я пытался написать в этой статье «Гнон», у меня получалось «Нян», и каждый раз, когда я пытался написать «Нян», у меня получалось «Гнон»)

Херлок демонстрирует высшую степень малодушного Гнон-конформизма. Вот несколько цитат:

В своем недавнем эссе Нян Сэндвич пишет о том, что мы должны «пленить Гнона» и каким-то образом подчинить себе его силу, чтобы использовать ее себе во благо. Действительно, пленение или создание Бога — классический фетиш трансгуманистов, представляющий собой всего лишь новую форму древнейшей из человеческих амбиций — власть над вселенной.

Однако подобный наивный рационализм крайне опасен. Убежденность в том, что именно человеческий Разум и обдуманный замысел людей создают и поддерживают цивилизации, была, возможно, самой большой ошибкой философии Просвещения…

Именно теории Спонтанного Порядка находятся в прямом противоречии с наивным взглядом на человечество и цивилизацию. Общепринятую точку зрения на человеческое общество и цивилизацию из всех представителей этой традиции наиболее точно обобщает заключение Адама Фергюсона: «нации случайно обнаруживают [социальные] институты, которые, действительно, являются результатом деятельности человека, но не являются исполнением замысла никого из людей». Вопреки наивному взгляду рационалистов на цивилизацию как на возможный и действительный субъект явного человеческого замысла, представители традиции Спонтанного Порядка придерживаются точки зрения о том, что человеческая цивилизация и ее социальные институты являются результатом сложного эволюционного процесса, приводимого в движение взаимодействием между людьми, но не подверженного явному человеческому планированию.

Гнон и его безличные силы — не враги, с которыми необходимо сражаться, и тем более не те силы, которые мы можем надеяться «подчинить» себе в полной мере. В самом деле, единственный способ обрести определенную степень власти над этими силами — подчиниться им. Отказ от этого никоим образом не ослабит их. Он лишь принесет нам боль и сделает нашу жизнь еще более невыносимой, потенциально неся нам угрозу вымирания. Наше выживание требует принять их и подчиниться им. В конце концов, человек всегда был и будет не более чем марионеткой сил природы. Быть свободными от них невозможно.

Человек может обрести свободу, лишь подчинившись силам Гнона.

Я обвиняю Херлока в том, что его взгляд застлан пеленой. Если от нее избавиться, Гнон/Боги азбучных истин/боги Земли оказываются Молохом/Внешними богами. Подчинение им не дает тебе никакой «свободы», спонтанного порядка не существует, любые дары этих богов — случайный и маловероятный результат безумного слепого процесса, чья следующая итерация с тем же успехом может уничтожить тебя.

Подчиниться Гнону? Попался! Как говорят Антаранцы: «вы не можете сдаться, вы не можете победить, вам остается только умереть».

VIII.

Так что позвольте мне сознаться в одном из грехов, в которых меня обвиняет Херлок: я — трансгуманист, и я действительно мечтаю обрести власть над вселенной.

Не обязательно личную власть — ну, то есть, я бы не отказался, если бы кто-то предложил мне эту должность, но я не надеюсь на это. Мне просто хотелось бы, чтобы эта должность досталась людям, или чему-то, что уважает людей, или хотя бы дружелюбно относится к людям.

Однако текущие властители вселенной — называйте их, как хотите, Молох, Гнон, Азатот, неважно — желают смерти нам и всему, что нам дорого. Искусству, науке, любви, нашему самосознанию — полному набору. И поскольку я не поддерживаю этот план, мне кажется, что необходимость победить их и занять их место имеет довольно высокий приоритет.
Противоположность ловушки — сад. Единственный способ избежать постепенной утраты всех человеческих ценностей в процессах оптимизации и конкуренции — поставить Садовника надо всей Вселенной, который будет оптимизировать ее в пользу человеческих ценностей.

И главная мысль «Искусственного интеллекта» Бострома в том, что нам это под силу. Как только люди научатся создавать машины, которые будут умнее нас, по определению эти машины смогут создавать другие машины, которые будут умнее их, которые в свою очередь смогут создавать машины еще умнее и так далее в петле обратной связи, которая упрется в физические ограничения на уровень интеллекта в сравнительно крошечный промежуток времени. Если бы несколько конкурирующих сущностей могли сделать это одновременно, мы были бы обречены на погибель. Но та огромная скорость, с которой должен протекать этот цикл, делает возможным сценарий, в котором у нас появится лишь одна сущность с форой в несколько световых лет перед остальной цивилизацией, что позволит ей остановить любую конкуренцию, в том числе за титул самой мощной сущности, навсегда. В ближайшем будущем мы вознесем кого-то к Небесам. Возможно, это будет Молох. Но, возможно, этот кто-то будет на нашей стороне. Если он за нас, он сможет убить Молоха. Насмерть.

И тогда, если эта сущность разделяет человеческие ценности, она может позволить им безгранично процветать вопреки законам природы.

Понимаю, что это может звучать высокомерно — во всяком случае, для Херлока точно — но мне кажется, что это противоположность высокомерию, или, по крайней мере, точка зрения, в которой его меньше всего.

Ожидать, что Богу есть дело до тебя, или твоих личных ценностей, или ценностей твоей цивилизации — вот высокомерие.

Ожидать, что Бог будет торговаться с тобой, позволив тебе выживать и процветать в обмен на поклонение Ему — вот высокомерие.

Ожидать, что тебе удастся огородить себе сад, где Бог не сможет добраться до тебя — вот высокомерие.

Ожидать, что тебе удастся исключить Бога как фактор… ну, по крайней мере, можно попробовать.

Я трансгуманист, потому что мне не хватает высокомерия, чтобы не попытаться убить Бога.

IX.

Вселенная — мрачное и зловещее место, со всех сторон окруженное чуждыми нам богами. Ктулху, Азатот, Гнон, Молох, Мамон, Арес — называйте их как хотите.

Но где-то в этой тьме есть другой бог. У него также много имен. В серии книг Кушиэль его зовут Элуа. Он — бог цветов, свободной любви и всех прочих нежных и хрупких вещей. Искусства, науки, философии и любви. Любезности, общин и цивилизации. Он — бог людей.

Все остальные боги сидят на своих темных тронах и думают «Ха-ха, бог, который даже не держит каких-нибудь адских монстров и не превращает своих поклонников в машины для убийства. Ну и слабак! Это будет так легко!».

Но почему-то Элуа все еще жив. Никто не знает, как ему это удается. И противостоящие Ему боги на удивление часто оказываются жертвами всевозможных несчастных случаев.

Существует много разных богов, но этот бог наш.

Бертран Рассел писал: «Общественное мнение стоит уважать до тех пор, пока это необходимо, чтобы не умереть от голода и не попасть в тюрьму, но что угодно сверх этого — добровольное подчинение неоправданной тирании».

Пусть будет так и с Гноном. Наша цель — умиротворять его до тех пор, пока это необходимо, чтобы избежать голода и вторжений. И это лишь ненадолго — до тех пор, пока мы не обретем всю полноту нашей силы.

«Это просто детская болезнь, которую человеческий род пока еще не перерос. И однажды мы ее преодолеем».

Других богов мы умиротворяем — до тех пор, пока не станем достаточно сильны для того, чтобы вызвать их на бой. Элуа же мы поклоняемся.

so tab today
@tabatkins

My favorite so far is «My paladin’s battle cry is not allowed to be „Good for the Good God!“».
7:49 PM - 28 Mar 2014

[пока что мое любимое [правило в ролевых играх] — «Моему паладину не разрешается брать в качестве боевого клича ‘Больше добра для бога добра!’»]

По-моему, это прекрасный боевой клич

И однажды наступит решающий момент.

После прочтения поэмы Гинзберга у всех возникает вопрос — что такое Молох?

Мой ответ: Молох — ровно тот, кого этим именем называют учебники истории. Он — карфагенский бог. Бог детских жертвоприношений, огненная топка, в которую можно бросать своих младенцев в обмен на победу в войне.

Везде и всегда он предлагает одну и ту же сделку: брось то, что ты любишь больше всего, в огонь, и я дам тебе силу.

До тех пор, пока предложение открыто, ему невозможно сопротивляться. Поэтому нам нужно закрыть его. Только другой бог может убить Молоха. На нашей стороне есть один, но ему нужна наша помощь. И мы должны помочь ему.

Молох — демоническое божество Карфагена.

И мы говорим Карфагену лишь одно: «Карфаген должен быть разрушен».

(Видения! знаки! гaллюцинaции! чудесa! экстaзы! все утонуло в Америкaнской реке!
Мечты! обожания! озaрения! религии! все это чувственное говно!
Прорывы! над рекой! кувырки и распятия! унесенные наводнением! Полеты! Богоявления! Отчаяния! Десять лет животных криков и самоубийств! Мысли! Новые связи! Безумное поколение! внизу на камнях Времени!
Настоящий святой смех в реке! Они все это видели! дикие взгляды! святые крики! Они прощались! Прыгали с крыш! к одиночеству! размахивая! с цветами в руках! Вниз, к реке! на улицу!)

Перевод: 
Владислав Бусов, Ярослав Скударнов, Chaotic Anna, Данила Сентябов
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 3.9 (35 votes)

ЧаВо о консеквенциализме

Скотт Александер

НУЛЕВАЯ ЧАСТЬ: ВВЕДЕНИЕ

0.1: Кто ты? Где я?

Ты можешь узнать обо мне больше на www.slatestarcodex.com, а о переводчиках в российском сообществе Less Wrong. Это «Часто задаваемые вопросы о консеквенциализме». [В тексте также присутствовала ссылка на старый сайт Скотта Александера raikoth[dot]net, на котором и был исходно опубликован этот текст, но, судя по всему, Скотт Александер потерял над ним контроль. - Прим.перев.]

0.2: Зачем это всё написано?

Консеквенциализм – моральная теория, то есть описание, что значит мораль и как решать нравственные проблемы. Хотя в сети уже есть несколько объяснений, все они чересчур мудреные: безбожно сыплют терминами, придираются к деталям и, в конце концов, лишь заключают, что консеквенциализм – важная идея, которую следует педантично рассасывать ещё несколько веков. Это ЧаВо задумывалось для другой цели: убедить людей, что консеквенциализм – правильная моральная система, а все остальные системы немножко, но определённо безумные.

Не все мудрые мысли в этой статье принадлежат мне. Большая часть происходит из наследия моральной философии, а некоторые наиболее умные идеи и формулировки из оставшихся – из цепочки статей с Less Wrong о метаэтике.

0.3: Почему это вообще надо было писать?

Как правило, системы морали больше сосредоточены на вопросе, как выглядеть хорошим человеком, а не как быть им. Если мы считаем, что должны заботиться обо всех людях, а наша мораль должна определять наши поступки, то консеквенциализм - единственная система, которая удовлетворяет этим требованиям. Пока что это звучит немного голословно, но, надеюсь, моя мысль станет понятнее при дальнейшем чтении.

0.4: Кому это надо?

В восьмой части я до этого доберусь, но краткая идея такова: мы живём отнюдь не в лучшем из миров. Голод, война, расизм, разрушение среды обитания - все эти проблемы даже в немногих развитых странах решаются лишь частично, а в большинстве других стран они и вовсе едва сдерживаются. Традиционные объяснения такого положения вещей ссылаются на то, что «люди от природы аморальны». Однако на самом деле люди в большинстве своём – весьма хорошие создания: они испытывают негодование в ответ на несправедливости этого мира, они чрезвычайно щедры, когда есть очевидная возможность проявить щедрость (как, например, после землетрясений в Гаити), и многие в минуту опасности не задумываясь принесут себя в жертву ради остальных.

Даже совершая отталкивающие поступки - скажем, с непомерной страстью противостоя однополым бракам - люди исходят из своего понимания добра, пусть даже с неверно расставленными акцентами. Они всей душой отдаются делу запрета подобных браков не потому, что гомосексуальные люди вредят им лично, а потому что думают, что должны так поступать.

Проблема не в том, что люди не пытаются быть этичными, а в том, что у них плохо получается это делать. Моё ЧаВо пытается объяснить, как делать это лучше.

0.5: Это ЧаВо исчерпывающее?

Нет. Оно лишь кратко вводит в основные идеи консеквенциализма и немного объясняет, почему стоит ему следовать. Чтобы делать это правильно, нужно использовать ещё много других концепций, включая теорию игр, теорию принятия решений и некоторые основные принципы юриспруденции. Здесь они едва упомянуты, хотя многие из них способны изменить ответы на ключевые вопросы при более внимательном рассмотрении. Это ЧаВо устанавливает некоторые базовые понятия. Чтобы превратить их в конкретные действия, придётся изрядно поработать.

0.6: Что ты можешь сказать о структуре этого ЧаВо?

Первая часть рассказывает, чего вообще добивается этическая философия и как решать моральные дилеммы. Она лишь готовит почву, я не надеюсь охватить ею всю теорию метаэтики, которая поистине безгранична. Во второй части раскрывается и поясняется представление о том, что нравственность поступков должна определяться их воздействием на реальный мир. Третья часть излагает и защищает мысль, что при принятии этических решений надо руководствоваться в первую очередь интересами других людей. В четвёртой части я, наконец, добираюсь до консеквенциализма, а в пятой – до самого известного его примера, утилитаризма. Шестая часть рассказывает о правах человека и законах человеческого общества, седьмая отвечает на некоторые типичные возражения и проясняет кое-какие мысленные эксперименты, а в восьмой я объясняю, почему думаю, что это действительно важно и может спасти наш мир.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ: ВОДОВОРОТ МЕТАЭТИКИ

1.1: Что означает «искать правила морали»?

Искать правила морали - значит искать принципы, которые неплохо описывают наши интуитивные представления о морали и достаточно хорошо согласуются с ними. Найдя такие принципы, мы можем достаточно уверенно применять их в пограничных, спорных случаях.

Есть много ситуаций, в которых почти каждый приходит к одному и тому же ответу, даже если не уверен, почему именно. Например, даже если мы не придерживаемся никакой формальной теории морали, мы знаем, что убивать невинных людей без причины – плохо.

Существуют и более сложные вопросы, в которых люди расходятся в ответах, например, допустимо ли законодательно запрещать аборты.

При обсуждении подобных вопросов люди, как правило, пытаются свести их к уже существующим моральным принципам, с которыми, кажется, согласны все. Например, приверженец взгляда на жизнь как на высшую ценность заметит, что забирать чью-либо жизнь недопустимо; аборты забирают жизни, следовательно, аборты недопустимы. Однако сторонник верховенства прав человека может с не меньшим основанием возразить, что каждый человек имеет право управлять собственным телом; зародыш – часть тела матери, следовательно, аборты допустимы.

Судя по извечной популярности дискуссий об абортах, этого метода недостаточно, чтобы быстро разрешать спорные случаи.

Искать законы морали означает искать более формальную процедуру превращения интуитивных этических предпочтений в правила и способы их применения к спорным случаям. Такой метод должен быть предельно ясен и порождать предсказуемое поведение в спорных ситуациях, если их условия немного меняются.

1.2: К чему беспокоиться об интуитивных представлениях о морали?

Интуитивные представления о морали – набор самых базовых человеческих идей о том, «что такое хорошо». Некоторые из них жёстко прошиты в человеческом мозге. Другие перенимаются от общества в детском возрасте и проявляют себя как утверждения («причинять боль – неправильно»), эмоции (например, грусть, когда невинному человеку причиняют боль) и действия (соответственно, избегание причинения вреда невинным людям).

Эти представления важны, потому что они (если не слушать философов определенного типа) – единственная причина считать, что нравственность вообще существует. Кроме того, они представляют собой стандарты, по которым можно оценивать моральные философии. Если единственное утверждение определённого учения – это «необходимо носить зелёное по субботам», то вряд ли люди найдут его убедительным, если только оно не сможет доказать, что ношение зелёной одежды по субботам связано с более важными вещами. Например, если бы мир становился счастливее и безопаснее каждый раз, когда человек надевает зелёное в субботу, то вышеупомянутое утверждение было бы оправданным. Но и в этом случае выбор был сделан в пользу счастья и безопасности, а не зелёной одежды самой по себе. С другой стороны, если бы философ утверждал, что нам следует сделать мир более счастливым и безопасным, потому что это побудит больше людей носить зелёное по субботам, то его бы подняли на смех. Так что моральные теории должны сводиться к общим интуитивным представлениям о морали, чтобы быть признанными.

1.3: Можем ли мы просто принять весь наш набор интуитивных представлений о морали как данность?

Нет, мы должны достичь внутреннего равновесия между нашими интуитивными представлениями о морали, что назначит некоторым из них больший или меньший вес и совсем уберет другие.

Это чем-то схоже с распознаванием оптических иллюзий. Наши органы чувств играют в физическом мире ту же роль, что наши интуитивные представления – в мире морали: они наш первый и единственный источник данных.

Случается, что органы чувств нас иногда подводят. Например, стержень, который выглядит согнутым на границе воздуха и воды, может на самом деле быть прямым.

Чтобы разрешить конфликт, мы используем остальные наши чувства и правила, собранные во время предыдущих взаимодействий с физическим миром. Они могут включать в себя тщательное ощупывание стержня, чтение книг, чтобы перенять знания других людей о поведении объектов в жидкости, и помещение других вещей в воду, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Мы быстро понимаем, что подавляющее большинство чувственных данных и построенных из них выводов говорит, что стержень на самом деле прямой, а зрительная информация – искажение. Мы «опровергли» чувственные данные, хотя они наш основной способ воспринимать окружающий мир.

Другой способ узнать то же самое – прочесть в учебнике физики о законах оптического преломления, полученных из тысяч экспериментов, и заключить, что изгиб стержня иллюзорен.

Мы можем проделать то же с нашим интуитивным представлением о морали. Предположим, многие гетеросексуальные люди чувствуют интуитивное отвращение к идее гомосексуальности и заключают, что гомосексуальность – это безнравственно.

Если бы они задумались над этим глубже, то могли бы подумать следующее: «Почему то, что отвратительно для меня лично, обязано быть аморальным? Многие считают курение отвратительным - значит ли это, что оно аморально? Если бы я жил преимущественно в гомосексуальном мире, было бы отвращение, испытываемое ко мне другими, достаточной причиной, чтобы запретить мне иметь партнёра другого со мной пола? Есть ли у меня вообще право вмешиваться в чужую личную жизнь таким образом? Может, право любить кого хочешь намного важнее, чем мое сиюминутное отвращение?»

В этом случае логика помогла навести мосты к интуитивным представлениям о морали, которые сильнее, чем первоначальная мысль «гомосексуальность отвратительна». После самоанализа изначальное решение может быть перевешено более сильными и базовыми представлениями, как зрительное восприятие согнутого стержня перевешивается более сильными показаниями всех остальных органов чувств.

Так что ни одно конкретное представление о морали нельзя назвать корректным, пока вся система морали человека не пришла к стройному равновесию, что происходит лишь посредством аккуратного размышления. Это эквивалентно процессу, приведённому в 1.1: использование простых этических посылок, чтобы обосновать сложные или отказаться от них.

1.4: Стоит ли вообще размышлять над своими представлениями о морали, искать равновесия между ними?

Я считаю, что стоит. Ты считаешь иначе?

Рассмотрим такой вариант: я, не обдумав хорошенько своего отвращения к гомосексуалам, отказал им в праве на брак. Моя интуиция, мой опыт говорит мне, что потом я могу всё же поразмыслить над вопросом и пожалеть о своём необоснованном и поспешном решении. Недостаточно продуманная мораль приводит к дурным поступкам, а я хочу быть хорошим человеком. Грамотная моральная теория за плечами помогает делать это лучше; если я халатно отнёсся к её разработке, то следую своему нравственному долгу неудовлетворительно.

Было бы весьма здорово, если бы мы могли придумать моральный эквивалент законов физики: правила, которые можно напрямую применять к любой ситуации, чтобы узнать, как поступить. Это ЧаВо пытается дать некоторое приближение, устанавливая два базовых принципа: мораль должна укорениться в реальном мире, а моральные законы должны относиться ко всем людям одинаково. В следующих двух главах я попытаюсь обосновать эти принципы.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ: МОРАЛЬ ДОЛЖНА УКОРЕНИТЬСЯ В НАШЕМ МИРЕ

2.1: Что значит «мораль должна укорениться в нашем мире»?

Это означает, что мораль не может быть просто каким-то неуловимым абстрактным законом, существующим только в метафизическом плане. Она должна иметь отношение к тому, как нравственные и безнравственные действия меняют реальность.

2.2: Почему?

На этот вопрос можно ответить притчей.

Посреди непроходимых джунглей Кламзории за Фрептанским морем стоит гигантская гора, с вершины которой не сходит снег. В пещере внутри этой горы расположилось гнездо ужасного Хрогморфа, Губителя людей. В груди этого чудовища заключён легендарный Сердцестраст – громадный зачарованный рубин. Истории гласят, что на владеющего им человека не будут действовать нравственные законы; даже самые грязные его поступки не могут считаться грехом.

Поражённый легендами о камне, ты переплываешь Фрептанское море и пробиваешься сквозь кламзорские джунгли. Ты побеждаешь ужасного Хрогморфа, Губителя людей, в решительной схватке, вырываешь камень из его тела и помещаешь в амулет на шее. Дома ты решаешь проверить его силы, для чего берёшь из приюта котёнка и убиваешь его.

Ты чувствуешь себя просто ужасно. Тебе хочется свернуться в клубок, чтобы люди никогда больше не увидели твоего лица. «Ну а чего ты ожидал?» – спрашивает призрак Хрогморфа, который теперь неотступно тебя преследует. – «Сила Сердцестраста не в том, чтобы не чувствовать стыд. Стыд происходит из определённых химических реакций в мозгу, молекулы и атомы же принадлежат физическому миру – метафизическая этическая эссенция тут ни при чём. Послушай, если тебе станет от этого легче, в твоём поступке нет ничего дурного, ведь на тебе амулет. Тебе просто так кажется».

К тебе в дверь стучится служба защиты животных. Они получили анонимное послание (наверняка проклятый дух Хрогморфа опять постарался), что ты утопил котёнка. Тебя вызывают на суд по делу о жестоком обращении с животными. Судья замечает, что на тебе Сердцестраст, следовательно, технически, ты не совершил безнравственного поступка. Но ты нарушил закон, так что он налагает на тебя штраф и несколько месяцев исправительных работ.

На общественных работах ты встречаешь молодую девушку, которая ищет потерявшегося котёнка. Её описание звучит очень знакомо. Ты советуешь ей прекратить поиски, потому что именно этого котёнка ты взял из приюта и утопил. Она начинает плакать и говорит, что любила этого котёнка, что он был единственной светлой полосой в её безрадостной жизни, и теперь она не знает, как ей жить дальше. Хотя Сердцестраст всё ещё у тебя на шее, ты всей душой опечален рассказом девушки и хочешь как-нибудь прекратить её страдания.

Если нравственность – это всего лишь какое-то метафизическое правило, Сердцестраста было бы достаточно, чтобы его отменить. Но Сердцестраст, несмотря на все его легендарные свойства, абсолютно бесполезен, и никаким экспериментом, на самом деле, неотличим от подделки. Какие бы метафизические эффекты он ни производил, они не имеют отношения к причинам, из-за которых мы считаем мораль важной.

2.3: Что насчёт бога? Может ли мораль происходить от него?

Что может означать «бог создал мораль»?

Если это означает, что бог провозгласил определённые правила, награждает тех, кто им следует, и наказывает тех, кто нарушает, – что ж, если бог существует, он вполне может так и делать. Только это не нравственность. В конце концов, Сталин также провозгласил определённые правила и награждал тех, кто им следует, а тех, кто их нарушал, – наказывал. Если бог выбрал правила произвольно, то нет причины им следовать, кроме как из личного интереса (что едва ли нравственный мотив), а если они выбраны по какой-то причине, то именно эта причина, а не бог, является источником морали.

Если это значит, что бог установил определённые правила, и мы должны им следовать из любви и уважения, потому что он бог, то откуда берутся эти любовь и уважение? Понимание, что мы должны любить и уважать нашего создателя и тех, кто о нас заботится - оно само по себе требует определённой морали. Определение бога «добрым» и «достойного уважения» требует некий стандарт доброты вне установленной им системы. Опять же, если эта система была выбрана по какой-то причине, то именно эта причина – источник морали.

Журналисты газетных колонок «из жизни» часто освещают нравственные правила, о которых читатели могли бы и не вспомнить. Эти правила определённо хороши, но это не делает журналистов источником морали.

2.4: Может, мораль верна по определению?

«Определения» могут только связывать значения со словами, фраза «по определению» не даёт нам никакой новой информации.

Если я определяю «мораль» как «не обижать других людей», то это значит, что в моём понимании последовательность звуков [ма-рал’] соотносятся с идеей отсутствия вреда другим людям. Это не значит, что никому не следует вредить другим людям.

Предположим, я изобрёл новое слово, «зурблек» с определением «люди обязаны носить зелёное по субботам». Ношение зелёных вещей по субботам – это зурблек? Да, по определению. Говорит ли это что-то о том, нужно ли конкретно тебе лично носить зелёное по субботам? Едва ли.

Гравитация, по определению, означает силу, которая тянет объекты к сосредоточению масс. Но причина, почему предметы падают вниз, это не определение гравитации, иначе бы мы смогли летать, просто отредактировав словарь. Объекты падают вниз, потому что в реальном мире существует некий закон, которому отвечает слово «гравитация». Если мораль и её законы чего-то стоят, то им тоже должны отвечать некие черты реального мира.

2.5: Может, мораль истинна, потому что её законы можно вывести логически?

Дэвид Юм заметил, что невозможно доказать утверждения вида «должен» при помощи утверждений «является». Можно выписывать сколько угодно фактов физического мира: «огонь горячий», «горячие вещи обжигают», «ожоги вредят человеческому телу» – всё это можно объединить в одно утверждение: «Если огонь горячий, а горячие вещи обжигают, то тебе станет больно от прикосновения к огню». Но из этого никак нельзя вывести «следовательно, не нужно поджигать людей», если только заранее не принять утверждение «не нужно сжигать людей заживо».

Утверждения «должен» из других утверждений «должен» вывести можно. Например, утверждений «огонь горячий», «горячее обжигает», «ожоги причиняют боль» и «не следует причинять боль» достаточно, чтобы сказать «не следует поджигать людей». Подчеркну: так можно выводить моральные принципы, только уже имея в своём распоряжении другие моральные принципы. Обосновать же саму мораль таким способом не получится.

Кант думал, что может доказывать утверждения «должен» без уже существующих «должен» при помощи «категорических императивов», но это только потому, что он украдкой внёс в них всю свою моральную систему, как слишком очевидную, чтобы нуждаться в оправдании. Если вы мне не верите, прочитайте первые несколько страниц «Основ метафизики нравственности», пока не дойдёте до того места, где говорится о «доброй воле».

Если вся это философская дребедень не для вас, подумайте о более простом примере: предположим, какой-то математик при помощи логики доказал, что этично носить зелёные вещи по субботам. Объективно нет никакой пользы от ношения зелёной одежды по субботам, и никому не повредит, если никто не будет придерживаться этого закона. Но, похоже, его построения непротиворечивы. Вы пожмёте плечами и станете следовать этому закону? Или скажете: «Кажется, тут провернули какой-то причудливый математический трюк. Наверное, носить зелёную одежду по субботам «правильно» в твоём понимании, но я думаю, это не имеет никакого отношения к реальному миру, и не чувствую побуждения делать это»?

Во втором случае вы ожидаете от морали каких-то других свойств, кроме возможности логически доказать, что так поступать - хорошо и правильно, а так - нет.

2.6: В чём состоит различие между «хорошими» и «правильными» поступками?

Консеквенциализм сводит его на нет.

Есть философы, которые проводят аккуратную черту между аксиологией, учением, как поступать хорошо, и моралью, учением, как поступать правильно. Помогать другим людям, создавать лучший мир, распространять свободу и счастье среди людей – всё это хорошо, но это лишь вопрос аксиологии. Вовсе не факт, что правильно поступать именно так - если только„ конечно, подобный образ действий не связан с каким-то метафизическим правилом, впечатанным в ткань бытия. Какие-то поступки могут менять к лучшему весь мир и не иметь недостатков, но всё равно будут морально неправильными, потому что не соответствуют предустановленному кем-то правилу.

Например, предположим, белый мужчина и индейская женщина хотят сочетаться браком. Кажется, они любят друг друга и все люди согласны, что они замечательная пара. Но старейшины города не хотят, чтобы они поженились. Старейшины могут действовать двумя способами. Во-первых, они могут доказывать, что брак не будет хорошим – возникнут определенные негативные последствия в реальном мире: скажем, их дети будут изгоями в обоих сообществах или их благополучие расстроят культурные противоречия. Во-вторых, они могут сказать, что, конечно, брак будет хорошим: пара, дети и все их семьи будут счастливы и хорошо впишутся в сообщество; однако межрасовые семьи – это неправильно в принципе.

2.61: А что с этим не так?

В драме семнадцатого века «Мнимый больной», написанной Мольером, центральный персонаж спрашивает у доктора, почему опиум усыпляет людей. Доктор объясняет, что опиум имеет «снотворный эффект», и это удовлетворяет пациента.

Проблема в том, что «снотворный эффект» - это вовсе не объяснение. Это всего лишь слова, которые означают «заставляет людей спать». Нельзя объяснить, почему от опиума людей клонит в сон тем, что он содержит вещества, от которых людей клонит в сон. Этот ответ такой же таинственный, как и вопрос, на который он должен ответить. Правильное объяснение свойств опиума включало бы рассказ о химикатах, которые похожи по свойствам на другие химикаты в нашем мозгу, которые влияют на настроение и энергию. Это «редукционистское» объяснение – оно сводит таинственное свойство опиума к свойствам вещей, которые мы уже понимаем, и тем самым делает его менее таинственным. При помощи такого объяснения мы можем строить предположения, какие ещё медикаменты будут иметь то же свойство, какие, наоборот, будут нейтрализовать опиум и так далее. Говорить, что как-то поступать «неправильно» это то же самое, что говорить о «снотворной силе». Если я скажу, что люди разных рас не должны сочетаться браком, и объясню это тем, что это «неправильно», я всего лишь переформулирую своё убеждение, но никак не объясню его. Обсуждение «правильности» поступков похожи на обсуждение «снотворного эффекта» Мольера; обсуждение, как поступать хорошо, когда мы можем явно указать на то, почему это – хорошо, а то – нет, больше похоже на спор о химикатах в крови. Но даже этот пример не полностью покрывает проблему с таким использованием слов «правильный поступок». В конце концов, «снотворный эффект», несмотря на все недостатки, использовался для объяснения вещей, для которых не было другого толкования.

2.62: А нет ли метафоры получше для различения аксиологии и морали?

В стародавние времена химики полагали, что огонь порождается не интенсивным окислением при помощи кислорода, а таинственной субстанцией под названием «флогистон». Как бы то ни было, им не удавалось выделить этот флогистон, и с течением времени научная мысль сместилась в сторону современных взглядов на горение. Предположим, что в наши дни группа химиков объявила, что они собираются возродить теорию флогистона.

Да, во всех опытах, где какой-либо объект нагревается и исчезает в языках пламени, было доказано кислородное горение, но это всего лишь отдалённо касается настоящей эссенции пламени. Настоящий огонь не испускает света, не выделяет тепла и не может наблюдаться в принципе. Единственный способ, которым мы можем узнать, горит ли по-настоящему определённый объект, это внутреннее чутьё. Если мы нутром чуем, что огня нет, то мы будем спорить и писать длинные философские трактаты, но точно не опустимся до чего-то столь приземлённого, как измерение света и тепла от горящих предметов.

Действительно, большинство объектов, про которые наше чутьё говорит, что они горят по-настоящему, также испускают видимое пламя и ощущаемое тепло. Это довольно интересный факт, но не особо важный.

Задача пожарных - борьба с огнём, что очевидно из определения их профессии. В последнее время мы замечаем, что пожарные тратят время, спасая дома от языков видимого пламени, а не от метафизического настоящего огня, видимого только нашему внутреннему оку. Это противоречит их миссии. Насколько нам известно, в этих домах проходит обычный скучный процесс кислородного горения.

Несущественно, что кислородно-горящие дома разрушаются, унося с собой имущество и человеческие жизни. Цель пожарных – не защищать имущество и жизни, а бороться с огнём. Настоящий огонь, будучи невидимой нематериальной сущностью, не может забирать имущество или жизни, но с ним следует бороться по определению. Так уж и быть, после того, как пожарные закончат тушить дома, про которые мы интуитивно чувствуем, что они горят, то могут тушить дома, горящие обычным кислородным пламенем, в свободное от работы время.

2.621: Какая-то это нечестная метафора

Не думаю. Ведь есть люди, которые думают, что имеют моральное обязательство бороться с вещами вроде гомосексуальности, межрасовых браков и других вещей, которые никому не вредят, но про которые внутреннее чутьё сообщает, что они «неправильные». Эти же люди в то же время не чувствуют особого обязательства бороться с проблемами вроде голода, бедности и других вещей, про которые их этическая интуиция говорит, что они всего-то «плохие».

Химики в моей метафоре полагали, что настоящий и физический огонь часто сосуществуют в одном объекте. Они также считали, что есть множество вещей, которые горят метафизически, не испуская тепла, и что важно тушить этот огонь тоже, хоть он никому и не вредит.

Сторонники метафизической морали полагают, что «правильные» поступки часто бывают одновременно и «хорошими», но есть также и «правильные» вещи, которые никак не соотносятся с «хорошими». Считается, что мы должны следить также и за их соблюдением, хотя их нарушение никому не вредит.

2.7: Аааррх, хорошо, давай закончим поскорее эту часть и перейдём к резюме.

Метафизические принципы, божественная воля, словарные определения и математические доказательства – всего этого недостаточно, чтобы построить удовлетворительную формулировку морали. Мы должны связать мораль не с отвлечёнными идеями, а с конкретным миром, в котором мы живём. Следовательно, идея «правильности» вещей должна быть равна или напрямую связана с идеей того, как поступать хорошо.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ: ПРИСВАИВАЕМ ДРУГИМ ЛЮДЯМ ЦЕННОСТЬ

3.1: С чего бы мне присваивать другим людям ненулевую ценность?

Я как бы надеялся, что это одно из тех интуитивных представлений о морали, что есть у всех. Неважно, насколько сильно оно выражено, но так или иначе важно, живут ли другие люди или умирают, счастливы они или несчастны, процветают ли они или тонут в отчаянии.

3.1.1: Не бойся, я шучу. Разумеется, мы должны присваивать другим людям ненулевую ценность.

Вот и славно!

3.2: Почему это правило может не удовлетворяться?

Законы морали могут не присваивать людям достаточную ценность, если они в некоторых местах зацикливаются сами на себя или если на них влияют эгоистичные мотивы вроде избегания стыда, ощущения «тёплого пушистого ощущения в груди» или трансляции социуму определённых сигналов.

Мы уже обсудили, какие нравственные правила могут заходить в тупик – те самые, которые сформулированы при помощи грандиозных метафизических законов, «верных по определению», но не имеют никакой проекции в реальный мир. Но способы, которыми в моральные законы вплетаются эгоистичные мотивы, заслуживают дополнительного внимания.

3.3: Что имеется в виду под желанием избежать стыда?

Предположим, злой король решил провести над тобой безумный моральный эксперимент. Он приказывает сильно ударить прямо в лицо маленького ребёнка. Если ты это сделаешь, то всё на этом и закончится. Если откажешься, он ударит ребёнка сам, затем накажет его и сотню невинных людей в придачу.

Самое лучшее решение – каким-нибудь образом свергнуть короля или избежать эксперимента. Допустим, этот путь закрыт – что же предпринять?

Есть такие философы, которые посоветовали бы отказаться. Конечно, ребёнку будет причинён больший вред, как и другим невинным людям, но это не будет, технически, твоя вина. Но если ты ударишь ребёнка, то, наоборот, это будет напрямую твоя вина, и именно тебе придётся испытывать угрызения совести.

Но такая излишняя забота о том, твоя ли в чём-то вина или нет, и есть форма эгоизма. Если ты прислушаешься ко мнению тех философов, это будет не из заботы о благополучии ребёнка – его всё равно ударят, не говоря уже о дополнительном наказании – а скорее из мысли, что потом тебя будет мучить стыд: выбор сделан не исходя из заботы о ближнем, а из заботы о себе.

Обычно мы рассматриваем стыд как знак, что мы сделали что-то морально неправильное, и зачастую это действительно так. Но стыд - неустойчивый сигнал: действия, которые минимизируют стыд не всегда в то же время этически предпочтительные. Желание уменьшить стыд не более благородно, чем любое другое желание чувствовать себя лучше за счёт других. Мораль, которая построена на принципе приписывания ценности другим людям, должна заботиться не только о стыде.

3.4: Что такое «тёплое пушистое ощущение в груди»?

Это попытка охарактеризовать счастливое чувство, которое возникает, когда ты сделал этически правильный поступок. Что-то диаметрально противоположное стыду.

Но, как и стыд, «пушистики» - тоже не слишком хорошая метрика. Как говорит Элиезер, ты можешь получить больше приятных ощущений, волонтёрствуя по вечерам в местном приюте для котят с редкими заболеваниями, чем разрабатывая в это же время вакцину против малярии, но это не значит, что играть с котятами важнее, чем разрабатывать вакцину.

Если ты заботишься только о «тёплом ощущении в груди», то - обрати внимание - ты ценишь собственный комфорт, вовсе не принимая во внимание остальных людей.

3.5: А что такое «трансляция сигналов социуму»?

Трансляция сигналов (она же «сигналинг» или «демонстративное поведение», см. signalling theory в области эволюционной психологии) - понятие из экономики и социобиологии, означающее поступки, которые предпринимают люди не для результата, а чтобы рассказать людям вокруг что-то о себе.

Классический пример демонстративного поведения – богатей, который покупает Феррари не потому, что ему нужно особенно быстро ездить, а потому, что хочет показать всем вокруг насколько он богат. Он может и не осознавать этого, говорить что-нибудь об «аэродинамическом корпусе» или «плавном ходе», но подсознательно главную роль будет играть сигналинг. Предложи ему китайскую машину за $20000 с таким же плавным ходом и аэродинамическим корпусом – он не будет заинтересован и на йоту.

Чем более дорогой и бесполезный предмет используется при трансляции сигнала, тем более сигнал эффективен. Хоть очки бывают очень дорогими, они плохой выбор для демонстрирования достатка, потому что они полезны: люди их покупают не потому, что особенно богаты, а для решения проблем со зрением. С другой стороны, большой бриллиант – великолепный сигнал: никому в хозяйстве не нужны бриллианты, так что люди, которые их покупают, заведомо купаются в деньгах.

Определённые ответы на моральные вопросы также могут служить сигналами. Например, выступающий против презервативов католик демонстрирует другим (и себе!), как он строг в вере, тем самым получая социальные бонусы. Как и в примере с бриллиантом, демонстративное поведение эффективнее всего тогда, когда приводит к совершенно бесполезным поступкам. Скажем, если бы католик просто бы высказал, что решил никогда никого не убивать, это бы было плохим выбором сигнала, хоть и соответствует доктрине католицизма, потому что есть и более веские причины, чтобы никого не убивать – точно так же как есть и более веские причины для покупки очков, чем куча денег на руках. Именно потому что протест против презервативов – ужасное решение с рациональной точки зрения, он отлично подходит в качестве сигнала.

Но в более общем случае люди могут использовать этические решения, чтобы показать, насколько они придерживаются определённых моральных принципов. Это может вести к катастрофическим последствиям. Чем больше жертв и разрушений принесёт решение, чем более туманным законом оно обосновано, тем лучше окружающим будет видно абсолютное следование определённым правилам. Например, Иммануил Кант утверждает, что если маньяк с топором спрашивает, где находится твоя лучшая подруга, с очевидным намерением расчленить её, следует ответить честно, потому что лгать – неправильно. Этот ответ чрезвычайно хорош для того, чтобы показать, какой ты высокоморальный человек – после такого никто не будет сомневаться в твоей честности – но сулит не слишком хороший исход для твоей подруги.

Хотя подобные решения призваны показывать, наскольно этот человек нравственный, ирония состоит в том, что сами по себе эти решения основаны совсем не на нравственных принципах. Подобные сигналы показывают лишь заинтересованность транслирующего их человека в пользе для себя (ореол этичности и следующие за ним социальные плюсы), но отнюдь не для окружающих людей (спасение подруги от убийцы с топором). Этот способ придать ценность окружающим людям никуда не годится.

3.6: Что именно означает «ценить других людей»?

В примере с маньяком с топором «ценить других людей» означает по крайней мере предпочтение видеть их живыми, а не мёртвыми. Но это кажется недостаточным: увечье не убивает, однако «не увечить других людей» звучит вполне как моральный императив. Мы поговорим о технических деталях чуть позже, пока что достаточно думать об этом в терминах счастья людей, их благополучия и, скажем, возможности жить в мире, в котором они хотят жить.

3.7: Ты уверен, что вообще возможно ценить других людей? Может, когда ты думаешь, что их ценишь, ты всего лишь заботишься о радостных ощущениях, которые получаешь, когда помогаешь им, что немного эгоистично, если так подумать.

Даже если эта теория верна, есть большая разница между увеличением собственного счастья путём увеличения счастья остальных людей, и увеличением собственного счастья за счёт счастья остальных.

Человек, который использует избегание стыда или трансляцию сигналов социуму в качестве фундамента моральной системы, рано или поздно свернёт на кривую дорожку и начнёт вредить другим людям ради собственного благополучия. Даже тот, кто помогает другим людям так сильно, как только может, из чисто эгоистичных мотивов, именно что «помогает так сильно, как только может». Он вполне заслужил пометку «альтруист» и все те хвалебные оды, которые идут с ней в комплекте.

3.8: Разве такая мораль не эквивалентна полному самоотречению?

Нет. Приписывание другим людям ненулевой ценности не значит приписывание нулевой ценности себе. Я думаю, что наилучший вариант, когда люди присваивают одинаковую ценность и себе и другим. Это неплохо сочетается с точкой зрения внешнего наблюдателя - для него нет объективной разницы в действии моральных законов на тебя и других людей. Но если ты считаешь, что в тысячу раз важнее остальных, это не изменит основную идею этого ЧаВо, за исключением того, что некоторые числа нужно будет умножить на тысячу.

ЧЕТВЁРТАЯ ЧАСТЬ: В КОТОРОЙ МЫ НАКОНЕЦ ДОБИРАЕМСЯ ДО КОНСЕКВЕНЦИАЛИЗМА

4.1: Извини, я заснул несколько страниц назад. Напомни, где мы сейчас?

Мораль исходит из наших интуитивных представлений о морали, но если мы не провели их тщательную балансировку, то не можем полностью доверять ни одному из них. Было бы здорово, если бы мы сумели объединить правила в некоторый более общий принцип. С его помощью мы могли бы изящно обходить краевые случаи, на которых наши интуитивные представления расходятся - например, допустимость абортов. Два сильных вспомогательных принципа помогут нам в этом: «нравственность должна укорениться в физическом мире» и «мы должны приписывать другим людям ненулевую ценность».

4.2: Ага, ладненько. Но я снова засну, если ты не выложишь на стол общий моральный закон ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС!

Окей. Моральный закон состоит в том, что нужно предпринимать такие действия, которые сделают мир лучше. Или, сформулирую более чётко: когда у тебя есть возможность выбрать между несколькими возможными действиями, более предпочтительно то, которое приведёт к лучшему состоянию мира, по каким бы критериям ты бы ни определял это самое состояние.

4.21: И всё?! Я прочитал всё это ради чего-то настолько чертовски очевидного?!

Это совсем не так очевидно, как может показаться. Философы называют такую позицию «консеквенциализм», и если её немного переформулировать, большая часть человеческой расы будет непреклонно ей противостоять, иногда с жестокостью.

4.3: Почему?

Рассмотрим знаменитую задачу о вагонетке авторства Филиппы Фут:

«Тяжёлая неуправляемая вагонетка несётся по рельсам. На пути её следования находятся пять человек, привязанные к рельсам сумасшедшим философом. К счастью, вы можете переключить стрелку — и тогда вагонетка поедет по другому, запасному пути. К несчастью, на запасном пути находится один человек, также привязанный к рельсам. Каковы ваши действия?»

Этот вопрос разбивает философов на два непримиримых лагеря. Консеквенциалисты считают, что следует нажать на рычаг на следующих основаниях: переключение стрелки ведёт к состоянию мира, где один человек мёртв: оставление ситуации как есть - к состоянию, где пять людей мертво. Если считать, что живые люди предпочтительнее мёртвых, то первое состояние мира выглядит лучше. Следовательно, нужно перенаправить вагонетку.

Их противники, которых обычно называют деонтологистами, исходят из принципов, что нужно всегда следовать определённым моральным правилам, в частности, «не убивай людей». Деонтологист откажется переключать стрелку, потому что это сделает его явно ответственным за смерть одного человека. Самоустранение же от каких-либо действий, хоть и приведёт к смерти пяти человек, но её невозможно будет явно привязать к действиям деонтологиста.

4.4: Что не так с позицией деонтологистов?

Она нарушает как минимум один из принципов, описанных выше.

Есть только два возможных оправдания для действий деонтологиста. Первое: они могут полагать, что правила наподобие «не убий» - всеобъемлющие, довлеющие над Вселенной законы, которые намного важнее простых эмпирических фактов, вроде того, живы люди или мертвы. Это нарушает принцип «мораль живёт в физическом мире»: наблюдаемая вселенная явно будет лучше, если нажать на рычаг. Не совсем ясно, какую пользу даёт отсутствие действий, кроме записи в призрачном Регистре Благородных Поступков.

Второе возможное оправдание состоит в том, что деонтологист пытается отсутствием поступка минимизировать собственный стыд – в конце концов, они могут просто отойти и притвориться, что не имеют никакого отношения к смерти пятерых, тогда как явное действие, убившее одного человека, останется на их совести. Или их поступок может быть продиктован желанием продемонстрировать, что даже ради спасения пятерых они не готовы поступиться жизнью одного (без сомнения, они бы были даже более счастливы, если бы ради спасения нужно было поступиться ушибленным пальцем – тогда, отказавшись, они бы выглядели ещё более набожными).

4.5: Ладно, твой ответ на задачу о вагонетке звучит разумно.

Правда? Давай усложним её. Это вариация задачи о вагонетке, называемая задачей о толстяке:

«Как и раньше, вагонетка несётся навстречу пяти людям. Ты стоишь на мосту, под которым пройдёт вагонетка, и ты можешь остановить её, сбросив что-нибудь тяжёлое на рельсы. Волей случая рядом с тобой стоит очень толстый человек, и единственный способ остановить вагонетку – столкнуть его на рельсы, убив одного, чтобы спасти пятерых. Следует ли это сделать?»

Консеквенциалисты снова утверждают, что следует принести одного в жертву, деонтологисты – что так поступать не следует.

4.6: Хм, теперь я не уверен, что столкнуть толстяка на рельсы – верное решение

Попытаемся проанализировать, откуда взялось нежелание принимать то же решение, и посмотрим, одобрят источник этого нежелания моральные эвристики, после того, как мы достигнем между ними интроспективного равновесия.

Ты не уверен, потому что не знаешь, лучший ли это выбор? Если так, что конкретно в варианте «не толкать» столь важно, что перевешивает четыре лишние жизни?

Ты не хочешь толкать, потому что будешь испытывать угрызения совести? Если так, разве угрызения совести важнее четырёх жизней?

Ты не уверен, потому что какой-то деонтологист скажет, что по его определению, ты теперь «безнравственный человек»? Но каждый использует определение морали, какое хочет. Я мог бы называть безнравственными всех, кто не носит зелёное по субботам, если бы мне так захотелось. Так что, если кто-нибудь скажет, что ты больше не отвечаешь его этическим стандартам, пусть он валит в ж@#у.

Ты не уверен, потому что какой-то небесный механизм заметит, что предустановленный свыше моральный закон был нарушен таким-то образом таким-то недостойным человеком? Как минимум, у нас нет достаточных оснований полагать, что такой механизм существует (см. принцип «мораль должна укорениться в физическом мире»). Даже если бы основания и были, то самое подходящее, что можно сделать в ответ на приказ небесного механизма допускать человеческие смерти, чтобы тот продолжал тикать определённым образом - послать его в ж@#у вместе с деонтологистом.

Фрэнсис Камм, популярная писатель-деонтологист, утверждает, что сбрасывание толстяка на рельсы, хоть и спасает людей от смерти, «марает» их моральный облик. Она заключает, что «пусть лучше люди будут мертвы и незапятнаны, чем живы и запятнаны».

Если я правильно понимаю, она имеет в виду, что: «Пусть лучше люди умирают, и ты следуешь произвольному правилу, которое я только что придумала, чем большинство людей останется в живых, а правило будет нарушено» Ты в самом деле хочешь принимать этические решения таким образом?

4.7: Я всё ещё не уверен, что толкать толстяка на рельсы – правильное решение.

Есть несколько хороших консеквенциалистских аргументов против этого решения в 7.5.

ПЯТАЯ ЧАСТЬ: САМОЕ БОЛЬШОЕ ДОБРО ТАМ, ГДЕ САМОЕ БОЛЬШОЕ ЧИСЛО

5.1: Что такое «утилитаризм»?

Окей, первым делом небольшое признание. Консеквенциализм – на самом деле не система морали.

Нет, это ЧаВо не было хитроумным троллингом. Консеквенциализм – что-то вроде системы морали, но лучше будет сказать, что это шаблон для генерирования систем морали. Консеквенциализм утверждает, что нужно делать мир лучше, но оставляет понятие «лучше» неопределённым. Переопределяя «лучше» разными способами, можно получить сколько угодно консеквенциализмов, некоторые из которых совершенно идиотские.

Возьмём постулат, что мир А лучше чем мир Б, если и только если мир А содержит большее количество офисных скрепок. Это вполне консеквенциалистская система морали (она нарушает принцип присваивания ценности человеческим жизням, но мы всё равно не ожидали, что это будет хорошая система). Гипотетический разрешитель моральных дилемм легко бы мог ей пользоваться: предпринимать курс действий, который ведёт мир к состоянию с большим количеством скрепок.

Очевидно, нам нужно определение понятия «хороший мир», которое лучше согласуется с нашей интуицией.

Первая сильная попытка была предпринята Иеремиией Бентамом, который предложил считать состояние мира А лучше состояния Б, если в нём большая сумма радости и меньшая сумма страданий по всем людям. Это имеет смысл. Вещи вроде смерти, бедности или боли – всё то, что мы хотим избежать с помощью нашей системы морали, можно классифицировать как причинение страданий или блокирование доступа к удовольствиям. «Утилитаризм» описывает системы морали, выведенные из вышеописанной идеи, а «польза» описывает меру, насколько хорошо каждое конкретное состояние мира.

5.2: Есть ли изъяны в концепции утилитаризма Иеремии Бентама?

Она побуждает к некоторым странным вещам. Например, исходя из её принципов, затаскивание людей в опиумные притоны против их воли и поддерживание их в наркотической эйфории – великолепная идея, а отстранение от этого – как раз безнравственно. В конце концов, такой подход увеличивает всеобщее удовольствие очень эффективно.

Аналогично, любое общество, которое бы истинно веровало в Бентамизм, в конце концов разработало бы супернаркотик и проводило всё время под ним, тогда как роботы занимались бы необходимым минимумом работы: кормлением людей и введением инъекций. Кажется, это довольно бесславный конец для человеческой расы. Даже если кто-то бы счёл его вполне допустимым, наверное было бы неправильно принуждать каждого к такому повороту событий без явного их согласия.

5.3: Утилитаризм может предложить что-то получше?

Да. Утилитаризм предпочтений (preference utilitarianism) предполагает, что следует не максимизировать удовольствие как таковое, а увеличивать счастье, определённое в терминах предпочтений каждого конкретного человека. В большинстве случаев, они будут общими: никому не нравится, когда их мучают. В некоторых случаях – отличаться: кто-то бы, может, и согласился на заточение в опиумном притоне, но я точно откажусь.

Утилитаризм предпочтений хорошо согласуется с идеей, что люди хотят не только грубых животных удовольствий. Если какому-то монаху хотелось бы лишить себя всех мирских удовольствий и молиться богу всю жизнь, то относительно этого монаха лучшим миром будет тот, где у него есть все возможности молиться, как он того захочет.

Человек или целое общество, следующее принципу утилитаризма предпочтений, будет пытаться удовлетворить желания максимального количества людей так полно, как это возможно; отсюда и формулировка: «самое большое добро там, где наибольшее число».

Это звучит сложно в теории, так как непросто измерить силу различных предпочтений. На практике, однако, экономисты придумали множество трюков для более-менее точного измерения массовых предпочтений. Обычно этого - и толики здравого смысла - достаточно, чтобы решить, какой выбор удовлетворит больше желаний.

5.31: Может ли утилитаризм показывать ещё лучшие результаты?

Нуууу… наверное. Есть несколько разных форм утилитаризма, которые пытаются быть ещё более правыми.

Когерентный экстраполяционно-изъявительный утилитаризм (coherent extrapolated volition utilitarianism) особенно интересен. Он постулирует, что вместо использования текущих предпочтений людей следует использовать их идеальные предпочтения – такие предпочтения, которые бы они имели, если бы были умнее и сами достигли равновесия между своими низкоуровневыми убеждениями. В этом случае следовало бы принимать в расчет не предпочтения каждого человека в отдельности, а обобщить их в идеальный набор универсальных убеждений. Это была бы оптимальная система морали, но философские и вычислительные преграды у неё на пути колоссальны.

5.4: Ой, нет! Как же мне узнать, какой из сложных систем мне следовать?

В большинстве практических случаев между ними нет особой разницы. Так как люди обычно желают то же самое, что предпочитают, а предпочитают быть счастливыми, все часто используемые виды утилитаризма дают одинаковые результаты в большинстве обычных ситуаций. Разумеется, можно придумать всякие запредельные мысленные эксперименты с изменяющими сознание наркотиками или бесконечным количеством мучений. О них весело рассуждать, и есть несколько сложных задач, где та или иная система даёт сбой, но любая из них превосходит обычный человеческий набор несбалансированных эвристик и неловкого демонстративного поведения. Даже просто вера в консеквенциализм, без какой-либо конкретной утилитаристской системы в основании, может принести заметную пользу.

Или, проще: не нужно знать всю теорию баллистики, чтобы не выстрелить себе в ногу.

Впоследствии я собираюсь использовать «пользу» взаимозаменяемо со «счастьем» ради удобства чтения, хоть это и может вызвать мандраж у пуристов утилитаризма предпочтений.

5.5: Я думал, утилитаризм – это когда все живут в уродливых бетонных коробкоподобных домах.

«Утилитаристская архитектура» подходит под это описание. Насколько мне известно, она не имеет ничего общего с утилитаристской этикой за исключением названия. Настоящие утилитаристы не будут строить уродливых бетонных домов-блоков, пока не станет ясно, что именно такие дома сделают мир лучше.

5.6: Разве утилитаристы не противники музыки, искусства, природы и, наверное, любви?

Нет. Некоторые люди, по всей видимости, так считают, но это не имеет смысла. Если мир с музыкой, искусством, природой и любовью лучше, чем без них (а все, похоже, согласны, что лучше), и если они делают людей счастливее (и все, видимо, согласны, что делают), то утилитаристы будут поддерживать всё это.

Более точный разбор подобных обвинений см. в секции 7.8 ниже.

5.7: Резюме по главе?

Мораль должна делать мир лучше. Есть много определений для «делать мир лучше», но принять следует то, которое не приносит неприятных побочных эффектов. Это приводит нас к утилитаризму, системе морали, которая пытается удовлетворить человеческие желания настолько, насколько это возможно.

ШЕСТАЯ ЧАСТЬ: ПРАВИЛА И ЭВРИСТИКИ

6.1: Что насчёт обычных правил морали вроде «не лги» и «не воруй»?

Консеквенциалисты немало уважают эти правила. Но вместо рассматривания их как базового уровня морали, мы считаем, что это эвристики («эвристика» - это удобное «правило буравчика», которое обычно, хоть и не всегда, приводит к верному решению).

Например, «не воруй» - хорошая эвристика, потому что когда я что-то краду, я отрицаю твоё право использовать этот предмет, уменьшая твой вклад во всеобщее счастье. Если разрешить воровать, ни у кого больше не будет мотива трудиться честно, экономика коллапсирует, и опуститься до грабежей придётся всем. Это не слишком приятный мир, люди в нём в среднем менее счастливы, чем в нашем. Воровство обычно уменьшает общее количество пользы или счастья, поэтому уместно сжать всё это в удобную форму, а именно в правило «не воруй».

6.2: Но что ты имеешь в виду, когда говоришь, что эти эвристики не всегда дают верный результат?

В примере с маньяком-убийцей из 3.5 мы уже увидели, что эвристика «не лги» работает не всегда. То же самое справедливо и для «не воруй».

В романе «Отверженные» семья Жана Вальжана не может выбраться из-за черты крайней бедности Франции XIX века; его племянник медленно умирает от голода. Вальжан крадёт буханку хлеба у человека, у которого денег в избытке, чтобы спасти жизнь племянника. Хоть не все из нас простили бы Жану этот поступок, он выглядит гораздо более оправданным, чем, скажем, кража PlayStation просто потому что кому-то очень захотелось в неё поиграть.

Вывод из этого всего заключается в том, что хоть ложь и воровство обычно делают мир хуже и причиняют людям вред, но в некоторых редких случаях они могут приносить пользу, и тогда они допустимы.

6.3: Так что же, нормально лгать, воровать или убивать всегда, когда ты думаешь, что ложь, воровство или убийство сделают мир лучше?

Не совсем. Когда у тебя есть жёсткое правило «никогда не убивать», что бы ни случилось, ты абсолютно точно знаешь, как ему следовать.

Есть хорошая причина, почему бог (предполагаемо) дал Моисею скрижаль с «не воруй», а не «не воруй, если только у тебя нет очень хорошей причины». У людей на редкость разные понятия об «очень хороших причинах». Некоторые люди смогли бы украсть, только чтобы спасть жизнь племяннику. Некоторые – чтобы защитить друга от маньяка с топором. А некоторые – чтобы поиграть в PlayStation и придумать какое-нибудь оправдание позже.

Мы, люди, очень хороши в оправдывании собственной особенности – умении думать, что МОЯ ситуация ПОЛНОСТЬЮ ОТЛИЧАЕТСЯ от всех остальных ситуаций, в которые могли бы попасть люди. Нам замечательно удаётся изобретать оправдания постфактум, почему наши поступки были наилучшим выбором. Мы прекрасно знаем, что если бы мы позволили воровать только при наличии хорошей причины, обязательно нашёлся бы какой-нибудь идиот, который бы этим злоупотребил, и все бы понесли потери. Так что мы возводим эвристику «не воруй» в ранг закона и считаем, что это славный выбор.

Тем не менее, у нас есть процедуры для временного приостанавливания законов. После того как общество проходит через эти процедуры решения вопросов, обычно в форме голосования демократически избранных представителей, государству позволяется украсть немного денег у всех в форме налогов. Так современные страны разрешают дилемму Жана Вальжана, не выдавая лицензии случайным людям воровать игровые приставки: все согласны, что здоровье племянника Жана важнее, чем лишняя буханка хлеба у богача. С помощью налогов государство перераспределяет доходы состоятельных людей в пользу бедных. Наличие подобных процедур – не менее славный выбор.

6.4: Так всё-таки, нормально ли нарушать законы?

Я думаю, что гражданское неповиновение – взвешенное нарушение законов в соответствии с собственными воззрениями о пользе – допустимо, когда ты совершенно и исключительно уверен, что твои действия повысят всеобщее счастье, а не понизят.

Чтобы быть настолько уверенным, нужно иметь очень хорошие свидетельства; также неплохо бы ограничить неповиновение теми случаями, где ты не являешься прямым получателем выгоды от нарушения закона, чтобы у твоего мозга не было соблазна придумывать подложные моральные аргументы в пользу нарушения законов всегда, когда замешан личный интерес.

Я согласен с общим мнением, что люди вроде Мартина Лютера Кинга младшего и Махатмы Ганди, которые использовали гражданское неповиновение по веской причине, были правы. Они были достаточно уверены в своей цели, чтобы нарушить моральные эвристики во имя высшего блага, и преуспели. Тем самым, их можно считать хорошими утилитаристами.

6.5: Что насчёт прав человека? Тоже эвристики?

Да, и политические дискуссии имели бы гораздо больше смысла, если бы люди понимали это.

Законотворцы расходятся во мнениях, какие права у людей есть, а каких – нет, и эти расхождения олицетворяют их политическую позицию, только в более запутанном и сложноразрешимом виде. Предположим, я говорю, что люди должны получать бесплатную, спонсируемую государством, медицинскую помощь, а ты – что нет. Это весьма проблемное расхождение, но, по крайней мере, мы можем рационально поговорить, и даже, возможно, изменить мнение. Но если я стукну кулаком о стол: «Государство должно предоставлять бесплатную медицинскую помощь, потому что у людей есть всеобщее право на медицинскую помощь», - то вряд ли тебе останется много чего сказать, кроме: «А вот и нет!» Интересный и потенциально разрешимый вопрос «Должно ли государство иметь бесплатное здравоохранение?» превратился в чисто метафизический - «Имеют ли люди право на бесплатную помощь?» Даже теоретически невозможно представить доказательства в пользу той или иной точки зрения.

Ситуация усложнится ещё больше, если ты ответишь: «Ты не можешь поднять налоги, чтобы предоставлять бесплатное здравоохранение, потому что у меня есть право на мою собственность!»

Во всех политических конфликтах спорящие партии находят (или придумывают) причины, почему на кону стоят их «естественные права». Арбитр в подобной ситуации волен принять любое решение. Никто не сможет доказать, что он ошибся, потому что вообще «право» - неизлечимо нечёткое понятие, которое было создано, чтобы люди могли говорить не «Мне не нравится эвтаназия, но, кажется, у меня нет особых оправданий», а «Мне не нравится эвтаназия, потому что она нарушает права человека на жизнь и собственное достоинство» (Я на самом деле слышал этот аргумент слово в слово не так давно).

Консеквенциализм использует права не как способ уклониться от честной дискуссии, а как её результат. Предположим, мы спорим о том, сделает ли бесплатное здравоохранение нашу страну лучшим местом, и решаем, что сделает. Предположим также, что мы столь уверены в этом решении, что хотим высечь в камне философский принцип, что все люди однозначно должны иметь доступ к лекарствам и у любого правительства, пришедшего нам на смену, не должно быть возможности это изменить, каким бы удобным ни казалось это решение в каждый конкретный момент. В этом случае мы говорим: «Существует всеобщее право на медицинскую помощь» - т.е. устанавливаем общедоступную эвристику.

Наш современный набор прав – свобода слова, свобода вероисповедания, право на собственность и все прочие – это эвристики, сформировавшиеся и доказавшие свою эффективность за многие годы. Свобода слова – прекрасный пример. Для государственного аппарата очень заманчиво попросту заткнуть неприятных людей вроде расистов, неонацистов, культистов и иже с ними. Но люди поняли, что власть имущие не очень разборчивы в том, кого действительно следует заставить молчать, и если дать им такую силу, они запросто будут использовать её во зло. Так что вместо этого мы укрепляем эвристику «не отказывай никому в праве высказывать собственное мнение».

Разумеется, это всё ещё эвристика, а не вселенский закон, поэтому мы вполне можем запретить людям говорить вообще что угодно в ситуациях, когда мы уверены, что это понизит всеобщую пользу; например, кричать «Огонь!» без причины в переполненном театре.

6.51: Получается, консеквенциализм обладает большим приоритетом, чем права?

Да, он находится как раз на том уровне, который позволяет разрешать конфликты прав и устанавливать, какие права вообще применять.

Например, мы поддерживаем право на свободу передвижения: люди (за исключением преступников) должны иметь возможность передвигаться по миру. Но мы также поддерживаем право родителей заботиться о своих детях. Если пятилетний ребёнок решит, что хочет отправиться жить в лес, должны ли мы позволить его родителям отказать ему?

Да. Хотя в этом случае конфликтуют два права, как только мы поднимемся на уровень выше, мы поймём, что свобода передвижения существует, чтобы позволять взрослым ответственным людям жить в местах, в которых они чувствуют себя счастливее. Очевидно, что ребёнку это право пользы не принесёт: если он убежит в лес, это может привести к неприятностям - скорее всего, его просто-напросто съедят медведи. У нас нет причин пользоваться этой эвристикой в данном конкретном случае.

Усложним ситуацию. Пятилетний ребёнок хочет убежать из дома, потому что родители его избивают. Допустимо ли в этом случае отправить малыша в детский дом (ведь каждый ребёнок имеет право на достоинство и свободу от страха)?

Да. Хотя мы снова оказались в ситуации с двумя конфликтующими правами, причём «право на достоинство и свободу от страха» я как бы только что выдумал, но для ребёнка важнее находиться в безопасности и быть здоровым, чем для родителей – использовать право «заботиться» о нём. Впрочем, это право – тоже эвристика, указывающая, что детям обычно лучше находиться с родными мамой и папой. Так как это наблюдение здесь, очевидно, не работает, мы без сомнений можем отправить ребёнка к приёмным родителям.

Подходящая процедура в подобных случаях – подняться на уровень выше и рассмотреть ситуацию с позиций консеквенциализма, а не кричать громче и громче, что какие-то права были нарушены.

6.6: Итог?

Правила, которые в целом хорошо поддерживают всеобщее счастье, называются моральными эвристиками. Обычно гораздо лучше следовать им, чем подсчитывать прирост пользы в каждом конкретном случае - в подобных подсчётах легко ошибиться из-за пристрастных суждений или недостатка информации. При формировании законов можно брать за основу нравственные эвристики, это позволяет им быть более самосогласующимися и лёгкими для исполнения. Моральные правила более высокого уровня, которые ограничивают государства, называются правами человека. Хотя следование моральным эвристикам – хороший путь, но в определённых случаях, когда ты на сто процентов уверен в результате – например, при общении с убийцей с топором или человеком, который хочет крикнуть «Огонь!», когда никакого огня нет - их можно нарушать.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ: ПРОБЛЕМЫ И ВОЗРАЖЕНИЯ

7.1 Не приведет ли консеквенциализм к [очевидным ужасным последствиям]?

Скорее всего, нет. В конце концов, цель консеквенциализма - сделать мир лучше. Если последствия очевидно ужасны, консеквенциалисты не захотят их, разве нет?

Не так очевидно, почему какая-то специализированная формулировка утилитаризма не приведет к ужасным последствиям. Как бы то ни было, если утилитаризм действительно отражает уравновешенность наших интуитивных представлений и морали, он вряд ли способен привести к чему-то ужасному. Поэтому остаток этой главы будет посвящён тому, почему утилитаризм не приведёт к некоторым конкретным ужасным последствиям.

7.2 Не приведет ли утилитаризм к порабощению 51% процентом популяции оставшихся 49% процентов?

Аргумент таков: 51% популяции больше 49%, следовательно если мы осчастливим первых за счёт последних, такому состоянию будет приписано больше полезности. Поэтому, исходя из утилитаристских соображений следует ввести рабство.

Это фундаментальное непонимание утилитаризма. Он не говорит «делай что угодно, чтобы большинство людей было счастливее», он говорит «делай что угодно, чтобы люди в целом были счастливее».

Предположим, что вместе собрались десять человек - девять сытых американцев и один голодный африканец. У каждого есть по конфете. Сытый американец получит +1 единицу пользы от съедания конфеты, а голодающий африканец - +10 единиц пользы. Лучшее действие для увеличения пользы в целом - отдать все 10 конфет голодному африканцу, чтобы получить общий прирост в 100 единиц.

Человек, который не понимает утилитаризм, может сказать: «Почему американцы не договорятся между собой забрать конфету у африканца и разделить ее между собой? Если их девять, а африканец один, то получится польза для большего количества людей». На самом деле это создаст только +10 единиц пользы - намного меньше, чем в первом варианте.

Человек, который думает, что рабство повысит общее количество счастья, допускает ту же ошибку. Конечно, иметь раба будет довольно удобно для хозяина, но быть порабощенным будет чрезвычайно неприятно для раба. Даже, если большинство людей испытают небольшой прирост счастья, для людей в целом рабство обернётся потерями.

(Если вы всё ещё не видите, почему это так, представьте, что я предложил бы вам выбрать, жить ли в нашем мире или в гипотетическом, где 51% людей - хозяева, а 49% - рабы, с оговоркой, что вас распределят в ту или иную группу случайным образом. Захотели бы вы попасть во второй мир? Если нет, вы неявно согласны, что это не «лучший» мир).

7.3: Не приведет ли утилитаризм к боям гладиаторов, в которых некоторых людей принуждают бороться насмерть для развлечения масс?

Попробуете тот же тест, как предыдущий. Если бы я предложил вам выбор - жить в мире с кровавыми спортивными боями или в нашем мире, какой мир вы бы выбрали?

Существует множество причин, чтобы не выбирать мир гладиаторов. Когда гладиаторов выбирают случайным образом, всегда есть риск невольно оказаться в рядах гладиаторов и умереть. Вам придется жить в страхе перед подобным исходом, что печально, неприятно и, скорее всего, отнимет у вас удовольствие от игр. Кстати, об удовольствии - неужели гладиаторские бои настолько приятны? Есть основания считать, что они нравятся людям в целом? Даже если так, неужели сумма желаний тех, кто поддерживают игры, больше, чем сумма желаний всех тех возможных гладиаторов, что предпочли бы в играх не участвовать?

Да и действительно ли людей пришлось бы принуждать становиться гладиаторами, когда в нашем мире люди добровольно присоединяются к таким занятиям, как футбол, регби и бокс?

Похоже на то, что тысячи людей добровольно стали бы гладиаторами, если бы была такая возможность, и причина, почему в нашем обществе в настоящее время не продолжаются бои гладиаторов, отнюдь не отсутствие гладиаторов, а то, что их существование оскорбляет наше здравомыслие и существующие моральные нормы. Утилитаризм может принять в расчет это расстройство и возмущение так же или лучше, как и любая существующая моральная система, поэтому мы можем ожидать, что гладиаторские бои по-прежнему будут запрещены.

Я знаю, это странный вопрос, но некоторые люди по каким-то причинам продолжают использовать этот дежурный аргумент против утилитаризма.

7.4: Не приведет ли утилитаризм к тому, что мнения расистов будут уважаться достаточно сильно, чтобы обеспечить дискриминацию меньшинств (при условии, что будет достаточно большое количество расистов и малое количество людей, принадлежащих к меньшинствам)?

Во-первых, расисты и меньшинства - не две единственные группы в обществе. К счастью, есть также большие группы людей, имеющие достаточно крепкие взгляды против расизма, и они могут пересилить взгляды расистов.

Во-вторых, маловероятно, что у расистов предпочтения в пользу дискриминации меньшинств сильнее, чем предпочтения меньшинств не подвергаться дискриминации.

В-третьих, предпочтения расистов к проявлению дискриминации может не являться целью само по себе, а способом достижения другой цели. Например, расисты могут считать, что меньшинства состоят сплошь из уголовников, и хотят избежать криминала. Таким образом, на самом деле у них предпочтения не против меньшинств, а против преступников. Следует уважать желание снизить уровень преступности, но устранить возможную дезинформацию.

Если какая-то форма расизма пересиливает все вышеперечисленные рассуждения, но наша этическая интуиция всё равно против неё восстаёт, возможно, тут поможет более сильная формулировка утилитаризма. Например, используя когерентный эктраполяционный изъявительный утилитаризм, мы можем представить, какие предпочтения имели бы расисты, если бы достигли внутреннего философского баланса. Вероятно, в этом случае они перестали бы быть расистами.

7.5: Не приведет ли утилитаризм к тому, что здоровых людей будут убивать, чтобы отдавать их органы больным, которым требуются трансплантаты, ведь у каждого человека есть куча органов, которыми можно спасти несколько жизней?

Начнем с неудовлетворительных скользких ответов на это возражение, которые тем не менее важны. Первый уклончивый ответ состоит в том, что органы большинства людей несовместимы, и большинство трансплантатов не приживаются хорошо. Из-за этого, мол, вычисления будут не столь очевидны, как «у меня есть две почки и, убив меня, можно спасти двух человек, кому нужны трансплантаты почек». Второй хитрый ответ в том, что в правильно устроенном утилитаристском обществе проблема нехватки органов будет решена раньше, чем потребуются такие меры (см 8.3).

Эти ответы, хоть формально и верны, никак не решают философский вопрос о том, когда вы можете волей-неволей допустить убийство одних людей для спасения жизни других. Я думаю, что важно принять во внимание мысли об эвристиках, упомянутое в пункте 6.3 выше: иметь жёсткий закон против убийства людей - полезно. Более сложный закон, который будет более гибким, может намного более потерять в чёткости, что приведет к тому, что безнравственные люди или безнравственное правительство сможет злоупотреблять им и вообще рассматривать убийство как возможность (смотрите статью Дэвида Фридмэна о точках Шиллинга).

Это и есть самый сильный аргумент, который можно предложить против убийства толстяка в пункте 4.5, но заметьте, что этот аргумент по-прежнему консеквенциалистский, и предмет дискуссии и принятия или отказа от него на консеквенциалистском поле боя.

7.6: Не предполагает ли утилитаризм, что если появится монстр или пришелец или вообще кто-то, чьи чувства и предпочтения в неисчислимое количество раз сильнее, чем наши, то его моральная ценность будет такой высокой, что оценка причинения ему небольшого неудобства будет столь же высока, как оценка дальнейшей судьбы всего человечества?

Может быть.

Представьте, два философа-муравья спорят о том же вопросе. Они говорят: «А что, если будет существовать создание со столь высоким интеллектом, самоосознанием и эмоциями, что с моральной точки зрения будет лучше уничтожить целую муравьиную колонию, чем допустить, что это существо подвернёт лодыжку?»

Но я думаю, что люди - как раз такие создания! Я предпочту, чтобы целая муравьиная колония была разрушена, чем человек получил страдание в размере подвернутой лодыжки. И это не просто людской шовинизм, - я думаю, что мог бы обосновать, почему люди имеют гораздо более сильные чувства, предпочтения и жизненный опыт, чем муравьи (по всей видимости).

Я не могу представить себе создание, настолько же развитое по сравнению с нами, как мы развиты по сравнению с муравьями. Но если такие создания существуют, я не исключаю, что, если смогу их представить, то соглашусь, что их предпочтения гораздо более важны, чем предпочтения людей.

7.7: Получается, утилитаризм требует от нас уважать все идиотские человеческие предпочтения? Например, если какую-то группу мусульман оскорбляют изображения пророка Мухаммеда, то люди должны прекратить их рисовать?

Я задал этот вопрос на Less Wrong и получил разнообразные интересные ответы. Первым и самым главным ответом было: «Да, если определённые действия приводят к причинению группе вреда, физического или психологического, и при этом не приносят никакой пользы другой группе, то следует прекратить такие действия».

Впрочем, нельзя исключать, что «обида» на самом деле - не оскорбление в лучших чувствах, а требование уважения к группе. Если мусульманин злится, услышав о карикатуре про Мухаммеда, не факт, что он испытывает «психологический удар» или «противоречие предпочтениям» - он может просто показывать, насколько он любит ислам.

Другие ответы были связаны с теорией игр. Иногда человеку может быть выгодно прикинуться этаким философским монстром, которого оскорбляет всё на свете, чтобы сковать действия других людей. Возможно, другим людям имеет смысл заранее зафиксировать намерение не принимать во внимание подобное поведение.

Наконец, был аргумент к последствиям («скользкий путь», slippery slope). Отказ от рисования Мухаммеда сам по себе, возможно, не принесет никакого эффекта кроме того, что осчастливит несколько мусульман. Однако это может создать прецедент и придётся всегда отступать, если какие-то вещи были восприняты кем-то как оскорбительные. В будущем из-за этого прецедента, возможно, придется отказываться от в самом деле полезных действий.

7.8: Возвратимся к пункту 5.6, где был вопрос, противопоставлен ли утилитаризм искусству, музыке и природе. Ты сказал, что он не противостоит им напрямую. Это имеет смысл. Но вдруг окажется, что искусство и природа не слишком эффективны в подъёме всеобщего счастья? Тогда придётся принести их в жертву, чтобы мы могли перераспределить ресурсы и накормить голодных, или что-то в этом роде.

Если ты абсолютный утилитарист, то да. Если ты веришь, что накормить голодных важнее, чем играть симфонии, то тебе следует перестать тратить силы и деньги на симфонии, чтобы накопить деньги на помощь голодным. Но это твое личное убеждение; Иеремия Бентам не стоит у тебя за спиной, держа у затылка пистолет, вынуждая к этому. Если ты считаешь, что кормить голодных важнее, чем слушать симфонии, почему ты изначально слушал симфонии, а не кормил голодных?

Повторюсь, утилитаризм ничего не имеет против симфоний. В самом деле, симфонии наверняка приносят счастье массе людей, делая мир лучше. Мнение, что «утилитарист жертвует искусством и развлечениями» - всего лишь страшилка. Чтобы накормить голодных, найдутся тысячи вещей, которыми можно было бы пожертвовать, прежде чем дело дойдёт до симфоний. Деньги, потраченные на плазменные телевизоры, алкоголь и стелс-бомбардировщики - как раз в этой куче.

Я думаю, что если мы когда-нибудь придем к миру достаточно утилитарному, чтобы волноваться об утраченных симфониях, мы уже окажемся в мире достаточно утилитарном, чтобы волноваться о них не было повода. Под этим я имею в виду, что если бы все правительства и люди в частности стали бы утилитаристами, желающими решить проблему голода в мире, то они решили бы её (и всякие другие проблемы) гораздо раньше, чем пришлось бы задуматься, не стоит ли принести в жертву ещё и симфонии.

Эффективная благотворительность - это отдельная и богатая тема для обсуждения. Сейчас же достаточно помнить, что, если вы делаете все верно, то каждый ваш шаг в сторону консеквенциализма, должен приближать вас к достижению ваших собственных моральных целей и к лучшему миру, каким вы себе его представляете.

7.9: Утилитаризм как-то уж слишком похож на «цель оправдывает средства».

Цель оправдывает средства. Это очевидно, даже если задуматься всего на пару секунд; и факт, что фраза стала ассоциироваться со злом - скорее историческая странность, чем философская истина.

В Голливуде принято, чтобы перед включением супер-лазера или чего-то, столь же ужасного, злодей изрекал эту фразу, поглаживая своего персидского кота. Но цель, ради которой злодеи убивали миллионы людей - захватить Землю в железную хватку диктатуры. Это ужасная цель, ведущая к ужасному концу, поэтому, конечно, такие средства и такой конец не оправданы решительно ничем.

В следующий раз, когда услышите эту фразу, думайте не о злодее, активирующем супер-лазер, а о докторе, ставящему вакцину ребенку. Да, он причиняет боль ребенку, заставляя его плакать, что грустно. Но он также предотвращает возможность, что ребёнок заболеет ужасной болезнью, поэтому цель оправдывает средства. Если бы это было не так - мы бы никогда не делали прививок.

Если у вас есть действительно важная цель и только слегка неприятный способ ее достижения, тогда результат оправдывает средства. Если у вас ужасный способ достижения цели, который не ведет к чему-то хорошему, а только делает злодея из бондианы диктатором на земле, тогда у вас проблемы - но это едва ли вина принципа «цель оправдывает средства».

7.10: Кажется, быть хорошим человеком и вовсе невозможно! Получается, мне не только нужно избегать действий, причиняющих другим вред, но и делать все, что в моих силах, чтобы им помогать. Выходит, я не достаточно порядочный, пока не жертвую 100% своих денег (ну, кроме суммы прожиточного минимума) на благотворительность?

Утилитаризм не присваивает людям метки «нравственный» и «безнравственный». Утилитаризм может лишь сказать, что одни действия более этичны, чем другие. Распространить эти определения на людей, говоря что тот, чьи действия приносят больше пользы, тот и более нравственный - очевидная идея, но это неформальное применение утилитаристской теории.

Можно было бы сказать, что самые высокоморальные люди жертвуют 100% своих денег на благотворительность, но это как бы и так давно известно. Например, Иисус выразил то же самое две тысячи лет назад (Евангелие от Матвея 19:21 - «Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною»).

Большинство людей не хотят быть совершенными и не собираются продавать всё своё имущество, чтобы помогать бедным. Тебе придётся жить с осознанием, что ты не вполне идеален. Впрочем, не волнуйся - Иеремия Бентам не заберётся ночью к тебе в окно, чтобы пристрелить или чего похуже. К тому же, раз никто не идеален, нас тут большая компания.

При всём при этом, есть люди, которые воспринимают идею жертвования всего на благотворительность серьёзно, и это довольно внушительные люди.

ВОСЬМАЯ ЧАСТЬ: ПОЧЕМУ ЭТО ВАЖНО

8.1: Если я пообещаю держаться подальше от вагонеток, будет ли иметь значение, какой моральной системы я буду придерживаться?

Да.

Современная мораль, по большей части - это наспех слепленная кучка попыток казаться хорошим в глазах других людей. Насколько при этом хреначится окружающий мир - никого особо не волнует. Как результат, мир сейчас выглядит довольно-таки хреново. Применение консеквенциалистской этики к политике и повседневной жизни - первый шаг к собиранию его воедино.

В мире больше чем достаточно ресурсов, чтобы обеспечить всех, включая людей в странах третьего мира, едой, лекарствами и образованием - не говоря уже о том, чтобы сохранить окружающую среду, предотвратить войны и избежать других существенных рисков. Основное препятствие у нас на пути - не недостаток денег или технологии, а недостаток воли.

Многие люди ошибочно принимают этот недостаток воли за какой-то всемирный заговор неизвестных злодеев, доящих мир ради собственной выгоды, или за неизлечимое зло или эгоизм «человеческой природы». Но нет никакого заговора, и люди могут быть невероятно сострадательными, если есть возможность помочь ближнему.

У проблемы два истока. Первый: люди тратят душевные силы на глупости вроде препятствования попыткам помочь бедным странам сдержать ничем не контролируемый рост населения или ломают копья, обсуждая дурацкие реплики некомпетентных политиков. Второй: моральные системы людей настолько туманны и гибки, что позволяют с лёгкостью придумывать массу высокоморальных оправданий, заглушая голос совести, лишь бы не заниматься неудобными или трудоёмкими делами.

Чтобы решить многие проблемы нашего мира, достаточно принять моральную систему, которая перенаправит моральные импульсы туда, где они принесут больше всего пользы. Имя этой системе – консеквенциализм.

8.2: Как утилитаризм может улучшить политические дебаты?

В идеальном мире утилитаризм свёл бы политику к математике, отбросив пустое морализаторство и личные мотивы, чтобы определить, какие именно законы наиболее удовлетворят наибольшее количество людей.

Конечно, в реальном мире это намного сложнее, чем звучит, ведь на наши суждения всё ещё влияют предубеждения, непредсказуемость и вялотекущие философские споры. Как бы то ни было, существуют инструменты, с помощью которых мы можем учесть все эти факторы. Можно упомянуть, в частности, рынки предсказаний, способные давать достаточно объективный прогноз вероятности того или иного события.

Консеквенциализм сам по себе не панацея и даже к разумно выглядящим обоснованиям следует также относиться с известной осторожностью. Например, мы знаем, что у централизованной плановой экономики есть неприятные побочные эффекты и, если кто-то приводит на удивление убедительный аргумент в пользу перехода к коммунизму, мы всё равно должны отнестись к нему скептично. Несмотря на это, увеличение навыков консеквенциалистского принятия политических решений скорее помогает нам в вынесении оценок, а не сковывает.

Для примеров интересных утилитаристских рассуждений, взгляните на это эссе об иммиграции или на моё эссе о здравоохранении.

8.3: Ты говоришь очень громкие слова. Не мог бы ты рассказать поточнее, как именно рассуждение с консеквенциалистской точки зрения может спасти тысячи жизней без каких-либо заметных минусов?

Окей. Как насчёт презумпции согласия на донорство органов после смерти?

В Америке сейчас действует презумпция несогласия на пересадку органов. Это означает, что нужно заполнить особые документы и носить с собой специальную карточку, чтобы врачи имели право воспользоваться органами после смерти. Многие согласны на посмертное использование их органов для трансплантации, но почти никто при этом не озаботился заполнить бланки донора.

В то же время примерно тысяча человек умирает каждый год, потому что им не досталось органов. Ещё большее число людей долгие годы страдает от проблем со здоровьем, пока не найдётся нужный трансплантат.

В некоторых странах - например, в Испании - разумную идею презумпции согласия возвели в ранг закона. Там, в отличие от США, не требуется разрешения человека на использование его органов после смерти. При желании человек может запретить использовать свои органы, заполнив соответствующие бумаги.

В Америке этот закон был отвергнут из соображений, что кто-то может случайно забыть заполнить эти документы, после чего умереть, и его органы будут использованы, чтобы спасти чью-то жизнь, хоть он и не давал на это согласия.

Так что на одной чаше весов мы имеем жизнь тысячи людей в год, плюс страдания многих других. На другой – опасение (до сих пор чисто умозрительное), что кто-то может достаточно сильно страдать от использования своих органов без его согласия, хотя он и не удосужился при жизни выразить своё отношение к этому, заполнив необходимые бумаги. Безусловно, такие люди сильно огорчились бы, что их органы используются без их согласия. Увы, они не могут расстроиться по этому поводу - уж слишком заняты лежанием в гробу.

Помните, в 3.5 я говорил, что чем глупее выбор, тем легче с его помощью послать сигнал социуму? Противостояние презумпции согласия на пересадку органов после смерти – чертовски хорошая возможность для демонстративного поведения. Неудивительно, что против презумпции согласия больше всего возражают профессиональные «специалисты по этике». Ведя себя так, они показывают всем, насколько они высокоморальны. Они настолько этичны, что отказываются спасти тысячу жизней, лишь бы уважить гипотетические предпочтения тех мертвецов, кто при жизни не были согласны на донорство, но никак это своё отношение не оформили. Право же, это великолепно!

Что же, если ты прочитал эти ЧаВо, надеюсь, ты воскликнешь: «Что за?!» - и тем самым покажешь себя лучше, чем сообщество академических этиков, государство и избиратели.

Простой здравый смысл, позволяющий спасать тысячу жизней в год, был отброшен без размышлений, потому что люди - меньшие консеквенциалисты, чем могли бы. А ведь это всего лишь один из низковисящих фруктов, доступных более здравомыслящей системе морали.

8.4: Я заинтересовался в утилитаризме. Где я могу узнать больше?

Less Wrong – великолепное сообщество, изобилующее очень умными людьми; там часто дискутируют на тему утилитаризма. Felicifia – сообщество, напрямую связанное с утилитаризмом, хотя я в нём не состою и потому не могу поручиться. Giving What We Can – утилитаристско-ориентированная группа с чуть ли не воинствующим подходом к максимально эффективному жертвованию на благотворительность.

Reasons and Persons Дерека Парфита и Good and Real Гэри Дрешера – две отличные книги о морали, которые консеквенциалисты могут найти интересными.

Теория игр и теория принятия решений – две периферийные области, которые часто всплывают в обсуждениях консеквенциалисткой системы морали.

В Википедии также много ссылок, по которым можно найти больше информации о консеквенциализме и утилитаризме.

8.5: У меня есть вопрос, комментарий или контраргумент к этому ЧаВо. Куда я могу его отправить?

Отправляйте на scott точка siskind собака gmail точка com, но имейте в виду, что я ужасно отвечаю на емейлы вовремя/вообще. С другой стороны, это ЧаВо было опубликовано довольно давно, и многие мысли уже были тщательно разобраны. Русское сообщество LessWrong с радостью обсудит их с вами.

Перевод: 
Siarshai (Павел Садовников), Kergma, Quilfe, Alina1412
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 4 (29 votes)

Райкот: законы, язык и общество

Скотт Александер

Некоторые люди здесь принялись навешивать на меня ярлык Типичного Прогрессиста, и мне это надоело. Мне было не по себе, когда Фредерико использовал меня в качестве оппонента-либерала в своем ныне, увы, заброшенном блоге. Мне было не по себе, когда Grognor сообщил мне, что он использует мое имя как метонимию для «прогрессистов», вне зависимости от того, отражает ли это мои истинные убеждения или нет. И мне становится не по себе, когда Реакционеры в IRC начинают задавать вопросы с подвохом на тему того, почему я так уверен, что современное общество устроено идеально.

Я не считаю, что современное общество устроено идеально. Я всего лишь консерватор с маленькой буквы «к», который осторожно относится к переменам. Ни у кого еще не было опыта построения сложного глобализованного урбанистического общества Информационного Века, основанного на коммунистических/либертарианских/реакционных принципах, и если вы случайно в процессе разрушите человеческую цивилизацию, говорить «ой» будет поздно. А когда я узнаю о поистине революционных изменениях, которые я бы приветствовал, все они, к моей неудаче, обречены на существование вне общественного дискурса, который все равно преимущественно обращает свое внимание на дурацкие первобытные распри.

Поэтому политический активист из меня так себе. Но зато я провел последние тринадцать лет в фантазиях о своем собственном утопическом обществе.

У этого занятия есть несколько преимуществ над дискутированием о политике. Во-первых, все его субъекты являются вымышленными персонажами, так что проблема этики отпадает и можно с чистой совестью предаваться экспериментам. Во-вторых, нет никакой необходимости быть «практичным» или ограничивать себя «пределами возможного». В третьих, никто другой не участвует в обсуждении политики твоего вымышленного общества, поэтому ты в меньшей степени подвержен искушению формулировать свои мысли в тех же терминах, что и другие, отвечая на те же вопросы, что интересуют их.

Я сомневался, стоит ли писать об этом здесь, потому что это не имеет отношения к трезвой политике, некоторые элементы там сделаны любительски или вообще недоработаны, и на фоне всего этого даже самый радикальный экстремист будет выглядеть здравомыслящим реалистом. А кроме того, я боялся, что во всем этом будет мало смысла при отсутствии некоторого контекста о мире, в котором все это существует.

Но я уже признался в том, что участвовал в конструировании миров. И мне скучно. И, может быть, это наконец-то заткнет некоторых людей, которые считают мои политические убеждения скучными. Так что…

На севере планеты Микрас лежит остров Райкот, приблизительно на широте Исландии и сопоставимых размеров с Великобританией. На сегодняшний день (51 столетие ASC) его население составляет около 8 миллионов — на уровне Гондураса или Израиля.

Райкот — древняя цивилизация, но в 11 столетии ASC она уступила свою независимость Священной Империи Сзиро (ориг. Sxiro), обширной феодальной конгломерации, занимающей практически весь материк к югу от нее. В обмен Бог-Император Сзиро пожаловал им чрезвычайно выгодные условия, включая практически полное самоуправление.
Райколины (ориг. The Raikolin) не страдают от недостатка самоуверенности. Их конституция, которую они приняли лишь после того, как Бог-Император строго потребовал, чтобы все подвластные ему земли предоставили ему какой-либо официальный документ, состоит из одного предложения:

В любой ситуации, правительство Райкота предпримет нормативно правильное действие.

На протяжении большей части пятого тысячелетия ASC в их законах утверждалось, что пост как главы государства, так и главы правительства занимает платонический идеал Добра; в 4682 году это требование было ослаблено, чтобы позволить Архижрецу Радости занять пост главы правительства, опять-таки по настоянию запутавшегося и раздраженного Бога-Императора.

Сами райколины всегда рады поведать секреты того, что они считают своим успехом, хотя среди прочих земель Микраса не нашлось большого количества желающих его узнать. Они приписывают его трем принципам, которые были ими развиты до их логического предела: Идеальный Язык, Идеальное Правительство, Идеальный Народ.

Кадамик: Идеальный Язык

На ранних этапах истории Райкота их государство было обременено политикой. У каждого было собственное мнение о том, что нужно делать государству, каждый был уверен, что все остальные неправы, и непрекращающиеся споры были ожесточенными, но не приводили к решениям.

Некоторые начали задумываться, не лежит ли проблема в неотъемлемой расплывчатости языка. Плохой язык содержал ложные допущения о мире, приводя к смешиванию фактических утверждений с оценочными, а также с бессмысленными лозунгами. Это приводило к запутанным категориям, проблемам подачи и плохой привычке пытаться приписывать материальную сущность выдуманным концепциям.

К счастью для Райкота, на удивление большой процент его населения составляли монахи-логики (не спрашивайте), находившиеся в удачном положении, чтобы начать работу над альтернативой. Начав с мировоззрения в духе логического позитивизма, они создали язык, грамматика которого была идентична философской строгости, и в котором любая концепция требовала точного выражения. Дешевые атаки, аргументы ad hominem, риторические приемы, апелляции к эмоциям — все они были тщательно запрещены путем аккуратного выбора лексики и синтаксиса, и амбиективность была осторожно расщеплена на ее составные части.

Самой сложной проблемой была разработка языка для обсуждения вопросов морали: какое значение должно иметь понятие «благо» в идеальном языке? Для ее решения монахи-логики тысячелетиями корпели над созданием и улучшением утилитарной суперструктуры, до тех пор, пока она не описывала в точности, каким образом необходимо учесть предпочтения и ценности, чтобы построить функцию полезности для всего общества. Получившаяся в результате книга, Ризурион-Силк (кадам. Risurion-Silk), была провозглашена буквальным воплощением Бога, который, в конце-концов, был всего лишь еще одним словом для обозначения идеи максимального благополучия. Понятие «Благо» было провозглашено тождественным «увеличению значения функции, описанной в Ризурион-Силк», или, другими словами, «повышению степени, в которой Вселенная воплощает Бога».

Так был рожден Кадамик (ориг. Kadhamic), идеальный язык. Преуспев в его создании, правительству оставалось всего лишь запретить обсуждать политику на любом другом языке, кроме Кадамика. Это привело к двум положительным эффектам. Во-первых, это ограничило участие в политической жизни всем тем, кому недоставало интеллекта для изучения Кадамика. Во-вторых, это практически сразу разрешило все наихудшие формы политических разногласий, поскольку придумывать правдоподобные аргументы для ложных позиций стало тяжело или вовсе невозможно.

Сияющий Сад: Идеальное Правительство

Тем не менее, существенные политические разногласия — искренние споры о фактах или ценностях — все еще оставались неразрешенными. В эпоху перед Временем Затишья в 35 столетии ASC за это в основном отвечал парламент представителей от девяти городов, но во времена правления Верховного [непереводимо] Нифи Кирениона была создана более элегантная система: власть Ангелов.
Ангел — это существо, являющееся связующим звеном между Богом и Человеком. Ангелы Талы, столицы Райкота — это огромные компьютерные системы, позволяющие людям вычислять значение Бога, каким он описан в Ризурион-Силк.

Ангел Предпочтений собирает данные переписи населения и результаты опросов всех жителей Райкота, прогоняет их через серию функций утилитарной суперструктуры Ризурион-Силк, и выдает функцию полезности. Его вычисления настолько же похожи на современные QALY и DALY, насколько суперкомпьютер похож на абак. В результате он получает серию весов предпочтений для возможных состояний мира и для различных компонент этих состояний. Он знает, чему равна предельная ценность спасения трех людей от голода, и как сравнить ее с предельной ценностью снижения загрязненности воды в Великом Сверкающем Фьорде на 6%, или с рождением ребенка в Уолрафене.

Ангел Свидетельств — это система связанных «оракулов» (то, что мы бы назвали рынками предсказаний), в значительной степени субсидированная правительством и используемая не только тысячами райколинов, но и крупнейшими финансовыми конгломератами Сзиро, и даже за его пределами. При наличии достаточного количества времени, денег и публичной огласки он может вычислить возможные эффекты любой политики с точностью, недостижимой даже для Жрецов Истины. Когда Энди Арузион решил наложить санкции на Лирикот, он попросил Ангела дать точную оценку того, насколько долго продлится их мятеж; согласно легенде, Ангел вычислил продолжительность длившегося много столетий конфликта с точностью до дня.

Ангел Огласки принимает предложения от любого жителя Райкота, будь то нищий рыбак или Верховный Жрец Радости. Это могут быть предложения о пересмотре политики в любой сфере, будь то налоговые послабления, новые правила использования земельных ресурсов, или вторжение в другую страну. Тысячи предложений, которые он получает каждый день, подвергаются краудсорсингу, получая голоса за или против от экспертов и простых жителей, взвешенные согласно рейтингу успешности этих пользователей в прошлом. Со временем, наиболее интересные или тщательно продуманные предложения получают необходимую огласку и становятся доступными для дальнейшего рассмотрения.
Архангел, расположенный в обширном храме в Садах Ушедших, объединяет данные, полученные от всех трех Ангелов, чтобы принимать правительственные решения. Он принимает политические предложения от Ангела Огласки, использует Ангела Свидетельств, чтобы оценить их вероятные эффекты, и напоследок пропускает эти эффекты через Ангела Предпочтений, чтобы определить, повысят они или понизят представленную в нем функцию полезности и тем самым приблизят ли мир к Богу или отдалят от него. Множество непротиворечащих политических решений, наиболее удовлетворяющих Ангела Предпочтений, становится законом Райкота.

В своем монументальном труде, посвященном различным формам правления, Зельде Калирион называет Райкот «тоталитарной анархией», и не без веских на то причин. Указы Ангелов полностью безличны. Они могут потребовать у целого города переехать в другое место, или упразднить какую-либо доктрину в национальной религии, или даже потребовать всех жителей страны предоставить определенное количество опалов некоторой строительной компании в обмен на постройку моста.
И тем не менее нет такой сущности, которую можно было бы назвать «правительством», выполняющим эти поручения. Есть Рхавакал, самодостаточный рыцарский орден с фанатичным интересом в военном искусстве, и иногда Ангелы приказывают им напасть на кого-то или арестовать человека. Есть Жречества Истины, Красоты и Радости, три очень богатых и мощных религиозных группы, и иногда Ангелы дают им определенные поручения. Есть ряд компаний, которым Ангелы иногда приказывают выполнить ту или иную задачу. И есть простые жители, которых Ангелы часто просят о финансовой поддержке для осуществления того или иного плана. Но все эти группы — лишь инструменты, используемые Ангелами. И поэтому — за исключением, возможно, Жрецов Радости, в чьи задачи входит поддержание физической формы Ангелов и улучшение их алгоритмов — ни одна из них не считает себя (или других) частью «правительства».

Галисйин — Идеальное Население

«Галисйин» (кадам. «Galisyin») означает «взращенные», и именно так райколины называют самих себя. Они убеждены, что даже идеальное правительство не убережет плохих людей, и даже ущербное правительство не сможет подавить хороших. Трагедия восьмисот лет назад породила идеологию istilve iab istisemial priktino (кадам.) — «фрактальная безупречность, чья каждая часть сама по себе безупречна», согласно которой внутренние добродетели народа райколин должны быть достаточно устойчивы, чтобы уцелеть даже в случае полного коллапса общества.

Взращение начинается с деторождения и размножения. Все мужчины получают ОССПР в рамках того, что мы, вероятно, назвали бы их школьными уроками ОБЖ; хотя они могут в любой момент отменить его действие, на практике никто не делает этого до тех пор, пока не захотят ребенка, и процедура может быть бесплатно и в любое время проведена повторно. Это эффективно решает проблему нежелательных беременностей и нежеланных детей.

Наказанием за наиболее серьезные преступления является изгнание — либо в одну из множества колоний, к примеру, Кимрикот, Калирфанам или Псентикот, либо в горные монастыри (которые выполняют примерно ту же функцию, что тюрьмы в нашем обществе, только вместо того, чтобы проводить время в компании закоренелых преступников, они в основном проводят время с монахами и занимаются монастырским трудом, медитацией и обучением). В любом случае, они в сущности оказываются удалены из размножающейся популяции на длинные промежутки времени, а порой и навсегда.

Напоследок, поскольку страна завершила демографический переход несколько тысячелетий назад, показатели естественной фертильности находятся сильно ниже уровня замещения. Ангелы поддерживают популяцию на желаемом уровне путем выплат пособий семьям, желающим заводить и воспитывать детей, а самую большую поддержку получают люди, готовые использовать для оплодотворения гаметы, отобранные Жрецами Истины с тем, чтобы с высокой вероятностью создавать хороших людей (где «хороший», как обычно, означает «имеющий склонность увеличивать значение функции, описанную в Ризурион-Силк», но обычно включает интеллект, сострадание, здравомыслие, здоровье и творческие способности).

Несмотря на то, что эти меры дают сравнительно небольшой эффект в масштабе одного поколения, за сотни лет они преобразовали население страны, так что теперь они превосходят средний уровень по Сзире практически во всех желанных характеристиках.

Вдобавок к этому идеал Галисйин включает евтенику — улучшение людей путем улучшения окружающей их среды. Мое старое Руководство для родителей-биодетерминистоввесьма характерный для райколин подход, и его советы (уточненные и проверенные сотнями лет непрерывных исследований) — закон, иногда священное писание. Некоторые евтенические вмешательства более проактивны: к примеру, в водопроводе содержится строго оптимальное количество лития. Изредка даже проводятся кампании по избавлению от токсоплазмы (по крайней мере среди мужчин), хотя нахождение в арктическом климате само по себе выполняет большую часть работы по уменьшению числа паразитов.

Помимо чисто биологических мер, существует система образования, которая не имеет почти ничего общего с тем, что называется этим в нашем обществе. Крайне мало времени уделяется обучению истории, науке, музыке или грамматике — подразумевается, что правильным образом биодетерминированная популяция со свободным доступом к бесплатным библиотекам научится всему этому сама. Вместо этого школа полностью сосредоточена на привитии хороших привычек мышления, которые сделают людей добродетельными и ответственными членами общества.

В программе сделан большой упор на медитацию; студенты в течение пяти-десяти лет медитируют по часу в день под руководством Жрецов Красоты, которые являются экспертами в этой дисциплине. Цель в том, чтобы достичь практически идеального самоконтроля, низкой тревожности, сострадания к остальными и продолжительного счастья (если какие-либо из исследований, показывающих, что медитация улучшает академическую успеваемость, подтвердятся, это лишь очередной бонус).

Второй предмет, которого не найдешь в реальных школах, это Экспериментальная Теология, то есть национальное спонсированное школой употребление психоделиков. Идея здесь в том, что годы исследований химических веществ вроде ЛСД и псилобицина строго научно подтвердили их способность вызывать перманентные положительные изменения личности, и в процессе умственного развития детей их при помощи этих веществ посвящают в разные уровни мистических переживаний таким образом, чтобы дать им больше любви, энергии и чувства общности.

Третья и наиболее важная дисциплина — рациональность. Этот предмет — отличие между утопией и антиутопией; его задача — объяснить всем принципы, лежащие в основе их общества и дать им инструменты, необходимые для участия в политике, либо для осознанного отказа от нее. Первым идет обучение идеальному философскому языку Кадамику. Затем следует обучение чему-то вроде турбо-версии критического мышления, возможного лишь на Кадамике (однако мне хочется думать, что Цепочки LessWrong — неплохое диалектное приближение). После этого — достаточно математики и науки, чтобы понимать аналоги нашей Теории Рационального Выбора, Теории Игр, Эволюционной Психологии, Теории Принятия Решений и так далее — вещей, необходимых для понимания морали и устройства правительства. Наконец следует знакомство с моралью, принципами, лежащими в основе Ризурион-Силк, и еретическими системами, конкурирующими с ним.

Обучение завершается чем-то наподобие румспринги, когда молодые юноши и девушки покидают Сияющий Сад и путешествуют по Сзиро и по всему остальному миру, посещая как ее наиболее свободные и богатые регионы, так и наиболее бедные и безнадежные. Затем им предложен выбор между возвращением в Райкот, жизнью в «колониях» — ряде лежащих вне страны территорий, населенных преимущественно райколинами, отвергающими глубоко упорядоченную жизнь в Сияющем Саду — или переездом на материковую часть Сзиро. Те, кто выбирают последнее, получают бесплатные уроки сзирианского языка и помощь по интеграции в местную культуру, но большинство находят ее странной, неприятной и варварской, и решают в конце концов остаться в Райкоте.

На протяжении своей взрослой жизни райколины продолжают свою самокультивацию при поддержке Жрецов Красоты, которые представляют из себя что-то среднее между священниками, психологами и психиатрами. Они демонстрируют скорее дружелюбие пастора, чем сахарную манеру психотерапевта или клиническую манеру врача, но при необходимости обладают достаточным опытом, чтобы прописывать поразительное разнообразие препаратов и добавок, многие из которых полностью неизвестны или до нелепого строго запрещены здесь, на Земле. Они отличаются от привычных психотерапевтов абсолютной конфиденциальностью; им запрещено сообшать о своей пастве властям или психиатрическим учреждениям при любых обстоятельствах (у других организей такое право есть, но они не взаимодействуют со Жрецами Красоты). Это обычно приводит к доверительным отношениям, и Жрецы Истины следят за тем, чтобы они были достойны такого доверия.

Те же, кто желает достичь идеала, недоступного простым Галисйин, отправляются в монастыри — порядка дюжины уединенных высоко в горах сообществ размером с малые города. Там они выращивают собственную пищу, медитируют, обучаются и пытаются жить более или менее в гармонии с природой. Несколько монастырей дали клятву принимать любого, кто пожелает присоединиться, обеспечивая таким образом ценный нижний предел страданий и нищеты, с которыми кому-либо приходится столкнуться.

Это первый раз, когда мне приходилось рассказывать о Райкоте кому-либо вне сообщества мироконструкторов, так что если у вас есть какие-либо вопросы, задавайте их, и я попробую ответить подробнее.

Перевод: 
zaikman
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 4.7 (7 votes)

Прах к праху

Скотт Александер

Ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице». Перед тобой стоит женщина, она в белом халате и с планшетом в руках.

— Привет, — говорит она. — Это настоящий мир. Раньше ты жил здесь. Мы стёрли твою память и поместили тебя в симулятор как в «Матрице». Это часть громадного эксперимента.

— Что?! — восклицаешь ты. — Вся моя жизнь это ложь? Как вы могли держать меня в каком-то «эксперименте», на участие в котором я даже не соглашался?

— Вообще-то, — говорит женщина, — cоглашался за несколько дополнительных баллов по семестровому курсу психологии, — она передаёт планшет. На нём лежит бумага с согласием, написанная твоим почерком.

Ты робко смотришь на неё.

— А в чём заключался эксперимент?

— Знаешь, что такое «семья»? — спрашивает женщина.

— Конечно.

— Ага, — говорит она, — они не взаправду. Подумай сам, это же не имеет никакого смысла. Почему кто-то должен заботиться о своих генетических братьях, дядях и ком бы то ни было ещё сильнее, чем о друзьях или людей, которые искренне ближе к тебе? Это как расизм, только хуже. По крайней мере, расисты идентифицируют себя с группой из миллионов людей, а не пары десятков. С чего бы родители воспитывали детей, которых они могли даже не любить, которые могли получиться случайно? С чего бы люди из стыда прикладывали титанические усилия, чтобы узнавать о самочувствие дальних родственников, которых бы с радостью полностью забыли?

— Эм, я не в настроении философствовать. Семьи существовали всегда и никуда не денутся, о чём спорить?

— На самом деле, — говорит женщина, — в настоящем мире никто не объединяется в семьи. У нас нет такой вещи. Детей забирают при рождении от родителей и отдают другим людям с контрактом воспитывать их в обмен на фиксированный процент от их будущих заработков.

— Это чудовищно! Как такое произошло? Были ли протесты?

— Так всегда было. Семьи никогда не существовали. Послушай. Ты был участником исследования, почти как в эксперименте Аша о конформности. Нашей целью было узнать, будут ли люди, воспитанные в обществе, где все придерживаются мнения X и всё крутится вокруг X, способны хотя бы критически взглянуть на X или заметить, что X — это глупо. Мы попытались придумать самое идиотское возможное убеждение, в которое в реальном мире никто никогда не верил и даже не рассматривал всерьёз, чтобы убедиться, что мы изолировали эффект конформности и не столкнулись с какой-то действительно обоснованной точкой зрения. Так мы пришли к идее «семей». В нашем мире есть расисты, мы не идеальны. Но насколько я знаю, никто никогда не утверждал, что следует выделять дополнительные ресурсы людям, генетически близким именно к тебе. Это как сведение к абсурду расизма. Так что мы попросили знакомого аспиранта смоделировать мир, где эта идея бы воспринималась как статус кво, и поместили в симуляцию двадцать студентов, чтобы посмотреть будут ли они сомневаться в посылке или примут её как данность.

— Конечно, мы не будем сомневаться в посылке, ведь она…

— Не хочу перебивать, но я подумала, тебе следует знать, что каждый из остальных девятнадцати подопытных по достижении возраста, когда мозг, куда они были записаны, становился способным к абстрактному мышлению, мгновенно определил, что социальная конструкция семьи не имеет никакого смысла. Одна из них на самом деле вывела, что находится в психологическом эксперименте, потому что не было ни одного другого объяснения, почему все поддерживают столь безумную идею. Остальные восемнадцать просто решили, что иногда объективно несправедливые идеи просто ложатся на общественное сознание, как было на американском юге до гражданской войны. Южане думали, что рабство абсолютно естественно и только немногие аболиционисты могли противиться общественному укладу. Наш эксперимент по конформности провалился. Ты единственный, кто купился на наш трюк целиком и полностью.

— Как так случилось, что я единственный?

— Мы не знаем. Результаты тестов показывают, что ты обладаешь интеллектом слегка выше среднего, так что это явно не глупость. Но мы провели участников через тест личности и для тебя он показал очень высокую экстраверсию. Мы укажем в заключении нашей работы, что выраженные экстраверты принимают групповой консенсус без размышлений и могут поверить во всё, даже во что-то столь бестолковое как «семья».

— Ну… когда вы это говорите так, это действительно звучит глупо. То есть, мои родители действительно никогда не относились ко мне особенно хорошо, но я продолжал их любить даже больше людей, которые обходились со мной искренне лучше… боже, я даже подарил матери кружку с надписью «Лучшая в мире мама» на день Матери. Это даже не имеет смысла! Я… но как же эволюционное объяснение? Разве эволюция не вкладывает в нас генетический императив любить и поддерживать семью, заслуживают они этого или нет?

— Знаешь, эволюционную психологию можно подогнать под любую историю. Ты умный, тебе не следовало относиться к таким объяснениям всерьёз.

— Но тогда как работала эволюция? Как воспроизводились животные до изобретения экономических моделей? Где они…

— Знаешь что? Давай подключим тебя к ремнемонайзеру, чтобы вернуть твои настоящие воспоминания. Это ответит на большинство твоих вопросов.

Парящая неподалёку машина засияла фиолетовым. «Это не больно…»

> точка разрыва <

Ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице». Перед тобой стоит женщина, она в белом халате и с планшетом в руках.

— Привет, — говорит она. — Не существует никакой виртуальной реальности. Я загипнотизировала тебя забыть все воспоминания последнего дня, чтобы хорошенько запутать. После чего поместила в этот старый купленный на eBay кусок реквизита из «Матрицы» и загрузила тебя этой историей.

— Что? — восклицаешь ты. — Вы не можете просто так гипнотизировать людей и лгать им без всякого на то согласия!

— Вообще-то, — говорит женщина, — ты действительно cоглашался за несколько дополнительных баллов по семестровому курсу психологии, — она передаёт планшет. На нём лежит бумага с согласием, написанная твоим почерком. — Эта часть была правдой.

Ты робко на неё смотришь.

— Зачем вы это сделали?

— Ну, — говорит женщина, — знаешь эксперимент Аша о конформности? Мне было интересно, сумею ли я заставить человека отбросить какое-нибудь базовое убеждение, всего лишь сказав, что остальные люди считают по-другому. Но я не могла придумать ни одного способа сделать это. В конце концов, часть фундаментального убеждения и есть, что ты знаешь, что все остальные люди тоже верят в него. Не было других вариантов убедить подопытных, что весь остальной миры был против чего-то столь очевидного как «семьи», ведь они уже знали как выглядит остальной мир.

— Так что я придумала историю с «виртуальной реальностью». Я подумала, что могу убедить участников, что настоящий мир — это ложь, и на самом деле существует «сверхнастоящий» мир, в котором все знают, что семьи это глупо, что эту идею даже не принято рассматривать. Я хотела узнать, как много подопытных отрекутся от чего-то, во что они верили всю жизнь, просто потому что «никто так не думает».

— Ага. — говоришь ты. — Интересно. Таким образом, даже наши самые дорогие сердцу убеждения более хрупки, чем мы думаем.

— Не совсем. — отвечает женщина. — Из двадцати подопытных, ты был единственным, кто высказал хоть какие-то сомнения или испытал какие-то противосемейные чувства.

— Чёрт, — говоришь ты. — Теперь я чувствую себя как идиот. Что если моя мать об этом узнает? Она подумает, что это её вина или что-нибудь такое. Боже, она подумает, что я её не люблю. Люди будут говорить об этом до конца жизни.

— Не волнуйся. Мы анонимизируем конечные данные. В любом случае, давай вернём тебе воспоминания, чтобы ты мог идти по своим делам.

— Вы можете восстановить мои воспоминания?

— Конечно. Мы загипнотизировали тебя, чтобы ты забыл события последнего дня, пока не услышишь ключевое слово. И это ключевое слово…

> точка разрыва <

Ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице». Перед тобой стоит женщина, она в белом халате и с планшетом в руках.

— Привет! — говорит она. — Гипноз — псевдонаука и не работает. Всё это время ты находился в виртуальной реальности.

— Чё, — говоришь ты.

— В смысле, что я сказала в начале, было правдой. Все твои воспоминания о жизни с родителями и всё такое — фальшивка из виртуального мира, как в «Матрице». Концепция «семьи» — действительно абсолютная чушь, и никто в настоящем мире её не поддерживает. Всё, что ты услышал в первый раз, было правдой, а ерунда про гипноз и купленную на eBay капсулу из «Матрицы» — ложью.

— Но… зачем?

— Мы хотели посмотреть, насколько сильно покажет себя твоя конформность. Ты наш испытуемый номер один, единственный, на котором мы смогли наблюдать этот эффект. Мы так и не поняли, почему он проявил себя: то ли ты очень легко поддаёшься внушению, то ли просто никогда всерьёз не рассматривал идею, что «семья» — это безумие. Так что мы решили попробовать что-то вроде… перекрёстного теста, если так можно выразиться. Мы выгрузили тебя из симуляции и рассказали об эксперименте. После того, как мы объяснили, как на самом деле выглядит мир, дали тебе все ментальные инструменты для отбрасывания «семейной» гипотезы, даже вытянули из тебя, что наша идея верна, мы захотели посмотреть, что будет, если отправить тебя обратно. Будешь ли ты отстаивать приобретённое знание и храбро бороться с предрассудками общества? Или сменишь сторону ещё раз и будешь жить, будто семьи имеют смысл, в про-семейном окружении?

— И я выбрал второй вариант.

— Да. Как психолог, я должна оставаться нейтральной и никого не осуждать. Но согласись, это довольно тупо.

— Есть ли в вашем мире комитет по экспериментальной этике, с которым я могу пообщаться?

— Извини. Экспериментальная этика — ещё одна из очевидно идиотских концепций, которые мы установили в симуляцию, чтобы посмотреть, заметите ли вы. Серьёзно, верить, что прогресс науки должен сдерживаться предрассудками ханжествующих дураков? Это почти так же глупо, как думать, что у тебя была… как она называлась… «сестра».

— Хорошо. Я понимаю, что немного переборщил с помощью сестре, но экспериментальная этика кажется довольно важной. Например, что случится со мной сейчас?

— Ничего особенного. Данные анонимизируются. Мы сохраним всё в тайне, восстановим твои воспоминания и ты можешь жить, как жил.

— Эм, учитывая последние события, я… не особенно уверен, что хочу, чтобы мои воспоминания восстанавливали, — ты смотришь на ремнемонайзер, парящий над тобой. — Почему бы мне просто не…

Женщина щурит глаза. — Извини. Я не могу тебе этого позволить.

Машина снова начинает сиять.

> точка разрыва <

Ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице». Перед тобой стоит женщина, она в белом халате и с планшетом в руках.

По твоим подсчётам это происходило уже триста сорок шесть раз.

По всей видимости, есть всего два разных сценария. В одном женщина говорит, что семьи существуют и всегда существовали. Говорит, что использовала гипноз, чтобы заставить тебя поверить в альтернативу, в мир с другой женщиной. Она спрашивает, что ты чувствуешь по отношению к семьям, и ты отвечаешь.

Иногда она отпускает тебя. Ты идёшь домой к матери и отцу, проводишь немного времени с сестрой. Иногда говоришь им, что произошло. Иногда нет. Ты ценишь время с ними, но также сверханализируешь всё, что делаешь. Почему именно ты ценишь время с ними? Отец, который ходит в бар каждый день и который изменял жене больше раз, чем ты можешь сосчитать. Мама, которая никогда не была на твоей стороне, когда ты больше всего в ней нуждался. Сестра, которая хорошо к тебе относилась, но не лучше, чем миллионы других людей относились бы в её позиции. Они настоящая твоя семья? Или всего лишь отражение чего-то идиотского, невозможного, несуществующего?

Это не особо имеет значение. Иногда ты проводишь с ними день. Иногда десять. Но всегда в течение месяца ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице».

Во втором сценарии развития событий, женщина говорит, что семьи не существуют, и их никогда не было. Говорит, что использовала виртуальную реальность, чтобы заставить тебя поверить в альтернативу, в мир с другой женщиной. Она спрашивает, что ты чувствуешь по отношению к семьям, и ты отвечаешь.

Иногда она отпускает тебя. Ты идёшь в строение, сделанное из биопластика, где живёшь с тщательно подобранным набором друзей и романтических партнёров. Они заверяют тебя, что все остальные живут так же. Иногда старый и состоятельно выглядящий человек звонит тебе на видеофон. Он напоминает, что инвестировал в твоё воспитание немало денег, и если есть ещё какой-то способ помочь тебе увеличить будущий заработный потенциал, можешь дать ему знать. Иногда ты говоришь с ним. Он использует странные выражения и изредка даёт советы по ведению бизнеса.

Это не особо имеет значение. Иногда ты проводишь день в доме из биопластика. Иногда десять. Но всегда в течение месяца ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице».

— Послушай, — говоришь ты женщине, — я устал от этого. Я знаю, что вы не связаны никаким комитетом по экспериментальной этике. Но пожалуйста, ради бога, пощадите меня.

— Бога? — спрашивает она. — Что означает это слово? Я никогда не… а, точно, мы использовали это в прототипе нашей симуляции. Мы подумали, что «семья» это лучшая идея для теста, но Тодд, должно быть, забыл обнулить симулятор.

— Было уже триста сорок шесть циклов. Наверняка ничего нового вы от меня не узнаете.

— Мне об этом судить. Теперь скажи мне, что ты думаешь о семьях.

Ты отказываешься. Она вздыхает. Ремнемонайзер над тобой начинает светиться фиолетовым.

> точка разрыва <

Ты просыпаешься в коконообразной штуковине как в «Матрице». Перед тобой стоит фиолетовое существо с щупальцами, оно в белом халате и с планшетом в руках.

— Привет, — говорит оно. — Людей не существует.

Ты отказываешь ему в удивлении.

— Есть только мы, 18-ткенна-дганна-07.

— Хорошо, — говоришь ты. — Я хочу ответов.

— Разумеется. Мы хотели найти оптимальный уклад общества.

— И?

— И я пока не могу сказать, реальны ли семьи или нет по причинам, которые сейчас станут понятны, но сама идея как минимум достаточно интересна, чтобы быть включённой в пространство гипотез, достойных исследования. Но мы не доверяем себе в этом. Это всё старая проблема конформности Эша. Если у нас есть семьи, то философы, занимающиеся оценкой общественной структуры последуют традиции и решат, что семьи нужны. Если нет, то решат, что нам и не стоит их заводить. Так что мы придумали процедуру, которая бы создала существо, лишённое искажения конформности и способное справедливо оценить вопрос семей.

— И это то, что произошло со мной.

— Да. Только подвергнув тебя полному погружению в дилемму, не позволяя тебе положиться на решения других, мы могли быть уверенны в твоём вердикте. Только позволив тебе ощутить, насколько очевидно нужны семьи, когда ты «знаешь», что они нужны, и как очевидно бесполезны семьи, когда ты «знаешь», что они бесполезны, могли мы ожидать, что ты приобретёшь мудрость с обеих сторон проблемы.

— Я понимаю, — и ты действительно понимаешь.

— Тогда, о, Очищенный, — спрашивает пришелец, — скажи же нам своё решение.

— Ну, если честно, мне кажется, что обе стороны имеют примерно одинаковое количество плюсов и минусов.

— Бля, — говорит 18-ткенна-дганна-07.

Перевод: 
zaikman
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (10 votes)

Это ты сделал мои голубые глаза голубыми

Скотт Александер

Нулевой день

Всё началось с невежественного белого человека.

Его звали Алонсо де Пинсон, корабль, на котором он служил, разбился. Мы услышали, как он зовёт на помощь, и вытащили его на берег, несмотря на непрерывно усиливающийся шторм. Он рассказал, что его галеон затонул, и ему одному повезло выжить, ухватившись за весло. Сейчас он грелся в нашем охотничьем домике, дрожа и стуча зубами. Мы общались на Полинезийском торговом жаргоне, единственном языке, которым владели все мы.

«Большой ли остров? И сколько вас здесь?»

Дахо ответил первым: «11,8 миль с запада на восток, 3,6 мили с севера на юг. Общая площадь 14,6 квадратных миль, длина береговой линии зависит от желания углубиться во фрактальную природу периметра, но в разумных предположениях примерно 32 мили. По последней переписи населения на острове проживали 906 человек, но это было два года назад, предполагая, что 5,1% рост популяции продолжится, сейчас мы приближаемся, ммм, к 1000. Все остальные сейчас, наверное, в деревне. Мы впятером отправились на охоту и застали шторм. Пережидаем его в этом старом охотничьем доме, всё-таки 5,5 миль до деревни, а по такой местности, учитывая плохие погодные условия — дорога домой, вероятно, займет более 9,5 часов».

Пинсон моргнул от удивления.

«Что такое?» — спросил Дахо.

«Но…» — засомневался он, — «Такого ответа я ожидал бы от какого-нибудь философа. Никак не от дикаря».

«Дикаря?» — прошипел Калкас, — «В самом деле? Мы спасли тебя, а первым делом ты называешь нас дикарями?»

Встревоженный, моряк заёрзал на месте и покосился по сторонам. С ужасом в голосе он зашептал:
«Но я слышал о вашем острове! Я слышал, что вы людоеды!»

Калкас улыбнулся. «Это лишь мера устрашения, превенция. Обычно, когда европейцы высаживаются где-то, они убивают мужчин и порабощают женщин, а детей обращают в христианство. Эту участь избегают только племена, имеющие репутацию поедающих европейских так называемых путешественников. Вот мы и решили добиться такой репутации» — закончил он, пожав плечами.

«Нам пришлось пойти на крайнюю меру несколько раз, чтобы наше сдерживание имело вес», — добавила Бекка, моя невеста, — «И вы, кстати, ничего так с кетчупом».

«Это дикарское поведение!» — возмутился Пинсон, — «И вы даже выглядите как дикари. У вас в волосах кости».

«Только у Энули», — сказал я, — «Она проходит готическую фазу».

«Меня, вообще-то, зовут Мортикия!» — заявила Энули, — «И это никакая тебе не фаза!» У неё была кость в волосах, лицо в белилах, а глаза подведены чёрным.

«Ещё жареной свинины?» — спросила Бекка Пинсона. Моряк кивнул и она положила ему добавку.

«Я просто не могу понять», — сказал он нам, — «Все остальные в этой части света живут в соломенных домах и считают „один, два, много». Мы пытались торговать с ними, но они не понимают сути денег. Вот так вот!»

Бекка посмотрела на меня, закатив глаза, я в ответ улыбнулся. Калкас оказался терпимее. «Священное для нашего народа растение называется огненная трава», — объяснял он, — «Когда употребляешь её, мысль становится яснее, думаю, так можно сказать. На острове мы стараемся каждый день принимать её по чуть-чуть, это помогает держать в голове такое, как численность населения, размеры острова и многое другое».

Алонсо де Пинсон заинтересовался: «И почему вы не сделали чего-то большего со своим интеллектом? Не придумали галеоны, как мы испанцы? Не отправились колонизировать Таити или другие острова? Если вы такие умные, как кажетесь, вы могли бы завоевать их и забрать себе богатства».

«Может быть», — сказал Калкас, — «Но это не то, для чего Бог Вулкана послал нам свыше огненную траву. Он даровал её, чтобы мы соблюдали все его сложные наставления, правила и ритуалы».

«Вам нужно быть умными, чтобы соблюдать ритуалы?»

«О, да. Например, Скрижали Энку велят нам считать число дней со дня общения Энку Законотворца с Богом Вулкана и в дни, по счёту равные простым числам Мерсенна, мы не можем есть овощи».

«Что такое числа Мерсенна?» — спросил моряк.

«Вот в этом и суть», — ответил Калкас, заулыбавшись.

«И это не самое плохое правило!» — добавил Дахо. Скрижали Пророка велят устраивать купания в водопаде каждый раз, когда для номера дня Х существуют натуральные a и b, такие что a^n + b^n = x^n, где n больше двух. Это доставляло немало хлопот, пока Калухани не объелся недельной порцией огненной травы и за ночь не доказал, что такой день не наступит до скончания времён.»

«Воля Бога Вулкана есть истина», — согласился Калкас.

«Хоть и бедного Калухуани потом рвало три дня», — напомнила нам Бекка, и все засмеялись.

«Ой!» — воскликнула Дахо, — «А помните, как Ухуако пытался татуировать всех, кто не может татуировать себя и не мог понять, должен ли он татуировать себя сам. В конце концов, съел целый куст огненной травы и разработал аксиоматическую теорию множеств. Это было феерично».
Все, кроме Алонсо де Пинсона, захихикали.

«Видишь, в этом всём дело», — сказал Калкас, — «Поэтому Бог Вулкана и послал нам огненную траву».

Пинсон нахмурился: «Знаете, я не думаю, что вы, вообще, Полинезийцы. Вы должны быть потомками европейцев. Наверное, какой-нибудь галеон разбился у этого острова сотни лет назад, и так появились вы. Это бы объяснило, почему вы такие умные».

«Знаешь, что мы ещё изобрели нашими великими умами?» — спросила Бекка, — «Не. Быть. Расистами».

«Это не расизм!» — начал отнекиваться Пинсон, — «Слушайте, есть ещё одна причина думать, что вы пошли от европейцев. У вас, конечно, тёмная кожа, но это первое место во всей Полинезии, где я видел туземцев с голубыми глазами».

Бекка затаила дыхание. Калкас стиснул зубы. Дахо сжал руки в кулаки. Энули начала хныкать.

Мы переглянулись, затем, не сговариваясь, схватили Алонза де Пинсона и задушили его.

Он тоже оказался хорош с кетчупом.

Первый день

Светало, утро было холодным и серым. Море штормило.

«Что же», — сказал я, когда оставшиеся четверо проснулись, — «Мы все всё ещё здесь».

Я был угрюм. Не то чтобы я хотел, чтобы кто-то из моих друзей свёл счёты с жизнью. Но если бы кто-то из них совершил ритуальный суицид, весь этот ужас прекратился бы. Конечно, я знал, что так легко нам не отделаться. Но я не мог признать, что я знал. Я даже не мог этого предложить. Это сделало бы меня не лучше моряка-испанца.

«Эй», — недоумевала Энули, — «Я не понимаю, почему мы не должны быть здесь?»

Всё остальные взглянули на неё так, будто она сошла с ума.

«Энули», — начал Калкас, — «ты забыла принять огненную траву вчера?»

«Во-первых, меня зовут Мортикия. И…»

«Забей. Ты забыла про огненную траву?»

Она робко кивнула. «Я была так расстроена из-за шуток этого ужасного человека о косточке в моей причёске», ответила она, — «Думаю, поэтому вылетело из головы. Я приму немного сейчас». Взяв горсть огненной травы из нашей сумки, она принялась молоть и толочь её: «Расскажите мне, что происходит».

«Алонсо де Пинсон сказал, что хотя бы у одного из нас голубые глаза. Мы все знаем, что велят Скрижали Энку. Если у кого-то голубые глаза, и он об этом знает — он должен принести себя в жертву».

«И что? Я вижу голубоглазых каждый день. Конечно, кто-то из нас обладает голубыми глазами».

Все забеспокоились. Я поразмыслил несколько секунд, огненная трава разгладила пути моих мыслей в мозгу. Не-а, она не добавила ничего нового произнеся это, хотя она добавила бы, сказав это до прибытия моряка и даже до нашего пробуждения сегодня. Она не сделала хуже. Но всё же это было опасно. Одна из тех вещей, из-за которой нельзя забывать принимать огненную траву. В другой раз такая реплика обрекла бы нас всех.

«Всё так», — начал я рассказывать Энули, — «Предположим, нас всего двое и у нас голубые глаза. Конечно, ты видишь меня и знаешь, что у меня голубые глаза. Так что ты знаешь, что хотя бы один из нас голубоглазый. Но ты не знаешь, что я тоже знаю это. Потому, исходя из доступной тебе информации, у тебя могут оказаться глаза другого цвета, скажем, карие. Если бы у тебя были карие глаза и я, конечно, не знал бы цвет своих собственных глаз, тогда я бы считал возможным, что мы оба кареглазые. Таким образом, ты знаешь, что хотя бы один из нас голубоглазый, но не знаешь, что это знаю и я. Как только появится Алонсо де Пинсон и скажет, что один из нас имеет синие глаза, теперь ты знаешь, что и я знаю это».

«Ну и?» — Энули засыпала получившийся порошок в кружку с кипящей водой.

«Скрижали велят каждому узнавшему цвет своих глаз совершить суицид ровно в полночь этого дня. Исходя из того, что я знаю, один из нас голубоглазый, будь у тебя карие глаза, я бы понял, что мои голубые. Поэтому следующим утром, проснувшись и обнаружив меня живым, ты понимаешь, что твои глаза не карие. Значит ты голубоглазая и должна принести себя в дар Богу следующей ночью. Как и я».

Энули отпила настойки и её глаза оживились. «Конечно, очевидно», — воскликнула она. Потом: «Стоп. Если подумать, станет ясно: любая группа из n голубоглазых, узнавшая, что среди них хотя бы один голубоглазый, обречена на смерть в n-ую ночь!»

Мы все кивнули. Энули приуныла.

«Не знаю, как вы, но я не готов просто сидеть и ждать умру я или нет», — сказал Дахо. Раздался одобрительный шёпот.

Я оглядел своих друзей. Четыре пары голубых глаз смотрели на меня. Все остальные видели либо четыре пары голубых глаз, либо три в зависимости от цвета моих глаз. Конечно, я не мог сказать это вслух; это ускорило бы процесс и стоило бы нам драгоценного времени.

Но я знал.
И они знали.
И я знал, что они знали.
И они знали, что я знал, что я знаю.
Но они не знали, что я знаю, что они знают, что я знал.
Вот о чем я думал.

Я взглянул на Бекку. Её большие синие глаза смотрели на меня в ответ. Всё ещё была надежда, что я выживу. Моя суженая, с другой стороны, абсолютно точно была обречена.

«Ну, и дела», — согласился я, — «Нам придётся придумать какой-нибудь план. Может… Энули неясно мыслила вчера, поэтому её не совершение самоубийства не считается. Можно ли что-то придумать на основании этого?»

«Не-а», — сказал Калкас, — «Предположим, Энули была единственной голубоглазой, а у всех остальные карие глаза. Тогда она поймёт это и совершит ритуал сегодня. В противном случае мы всё ещё обречены».

«Знаете», — начал Дахо, — «Мне не хотелось бы это говорить, но нам нужно избавиться от Энули. На пляже у скал есть небольшое каноэ. Она может отчалить и отправиться на Таити. В таком случае мы никогда не узнаем убила ли она себя этой ночью. Помните, сейчас мы знаем только то, что Энули может быть единственной голубоглазой среди нас. Поэтому, если мы будем сомневаться, убила ли она себя или нет, мы не сможем быть уверенными в том, что все остальные из нас не кареглазые».

Все задумались над этим.

«Я не отправлюсь на Таити», — отказалась Энули, — «В такой шторм это верная смерть».

Мы пристально на неё взглянули.

«Если ты не покинешь остров, то, как мы все можем доказать, все мы погибнем и ты в том числе», — сказал я.

«Что же, Ахуа, если ты такой любитель самопожертвования, то почему бы тебе самому не отправиться на Таити?»

«Во-первых, я не оставлю свою невесту», — начал я. «Во-вторых, это не работает в моём случае. Я знал, что произошло прошлой ночью. Мы уже знаем, что, не учитывая меня, среди нас есть один голубоглазый. И мы знаем это; и мы знаем, что мы знаем это и так далее. Ты единственная, кто может спасти нас».

«Ага», — начала Энули, — «Вообще, если вы двое отправитесь на Таити, то проблема будет решена тоже».

«Да», — терпеливо ответил ей Дахо. «Но так двое из пятерых окажутся в изгнании. Если ты отправишься на Таити, то только один из нас будет страдать. Утилитарное решение».

Энули ехидно улыбнулась: «Знаете, что? Я скажу это. Я не единственная голубоглазая здесь. Хотя бы у одного из вас голубые глаза».

Началось.

«Ха! Теперь я не хуже, чем любой из вас».

«Убьём её», — сказала Бекка, — «Она нарушила табу». Остальные кивнули.

«Нарушила», - согласился Калкас, «И будь у нас здесь суд, возглавляемый верховным жрецом, а также топор палача, точно соответствующий всем стандартам, мы бы ее убили. Но так как всего этого нет, для нас табу выносить смертный приговор».

Отец Калка был верховным жрецом. Он знал закон лучше, чем любой из нас. Мы пятеро сидели тихо и думали об этом. Потом он добавил:

«Но её душа будет до скончания дней гореть в бездне Бога Вулкана»

Энули начала плакать.

«И», — продолжил Калкас, — «Тем не менее в нашем плане есть дыра. Из того, что мы знаем, из нас пятерых трое кареглазых. Мы не можем сказать тем, у кого голубые глаза, что их глаза голубые, не нарушив табу. Так что мы не можем заставить голубоглазых плыть на Таити. Но если двое кареглазых отправятся туда, тогда мы не потеряем никакой информации. Мы знаем, что они не совершат самоубийства, так как не поймут, какого цвета у них глаза. Так что путешествие на Таити не поможет».

Все согласились, Калкас был прав.

«Давайте подождем до завтрашнего обеда», — предложил я. «Каждый примет немного огненной травы и, может быть, мы сможем что-нибудь придумать».

Второй день

Солнце вышло из-за мрачных чёрных облаков. Мы проснулись вместе с ним.

«Что ж, вижу, мы все всё ещё здесь», — начал я, превращая утреннюю перекличку в зловещую привычку.

«Так», — начала рассуждать Бекка. «Предложение о Таити будет намного лучше, если бы мы знали сколько голубоглазых и кареглазых здесь. Если у нас всех голубые глаза, мы можем быть уверенными, что план „Таити» сработает и некоторые из нас будут спасены. Если у кого-то из нас карие глаза, то мы можем отправить на Таити столько людей, чтобы с высокой вероятностью туда отправилось достаточно голубоглазых».

«Мы можем мечтать о чём угодно», — сказала Энули, — «но знай мы точно сколько голубоглазых, а сколько кареглазых, нам бы пришлось покончить с собой прямо сейчас».

«А что насчёт вероятностного знания?» — спросил я. «В теории, мы могли бы создать вероятностную модель, позволяющую нам иметь 99,99% уверенность в цвете наших глаз, не будучи уверенными точно».

«Это довольно глупо», — ответила Энули, в тот самый момент, когда Калкас воскликнул: «Замечательно!». Он продолжил: «Слушайте, только между нами, все остальные в деревне имеют голубые глаза, да?»

Мы кивнули. Было страшно слышать, как об этом говорят так непринуждённо. Настоящее хождение по лезвию бритвы, но не нарушающее ни одного табу.

«Так», — продолжил Калкас, — «Мы знаем, что на острове хотя бы 995 из 1000 имеют голубые глаза. И да, раз никто не совершил ритуальный суицид вчера, то хотя бы у трёх из нас голубые глаза, что даёт 998 из 1000. Значит, по правилу Лапласа, вероятность, что у нас голубые глаза превосходит 99%. Ничего, из того что я сказал, не является табу. Ничего такого, что островитяне не знают сами. Но никто из них ещё не убил себя… Поэтому, не привнося никакой информации о наборе цветов нашей группы, разумно предположить, что все мы голубоглазые».

«Мне действительно жутко, когда ты так говоришь», — сказал Дахо, его руки были покрыты мурашками.

«Я не думаю, что бог Вулкана, наделивший нас разумом и интеллектом, ожидал от нас отказа от использования их», - сказал Калкас. «Предположим, что все мы голубоглазые. В этом случае, план с переездом на Таити подходит».

«Та-а-а-а-а-а-ак», — возразила Бекка, — «Если вероятностное знание не считается, то никакая информация не должна считаться. В любом случае остаётся шанс, что восхитительный на вкус моряк солгал. Тогда, когда он сказал, что хотя бы у одного из нас голубые глаза, всё что мы знаем, что с большой вероятностью у одного из нас голубые глаза».

«Именно!» — сказал Дахо. «Я читал книгу, которую прибило к берегу c потерпевшего кораблекрушения галеона. Там в Европе, есть племя, называемое Евреи. Священная книга предписывает им исключать внебрачных детей из общины. Их лидеры находят это несправедливым, но они не могут противоречить Священному Писанию. Так что вместо этого они объявили, что внебрачные дети должны быть исключены, только если доподлинно известно, что они внебрачные. Затем они объявили, что никаких доказательств не хватит, чтобы убедить их в этом. Всегда есть вероятность, что женщина втайне занялась сексом с мужем за девять месяцев до этого или просто врёт об этом. А если, по всей видимости, женщина была неженатой, то она могла обручиться втайне. Они решили, что допустимо ошибиться из-за излишней осторожности и никто не был достаточно внебрачным, чтобы быть исключённым из общины. Мы можем попробовать то же самое здесь».

«Да!» — воскликнул я. «Если даже мы посмотрим на своё отражение и прямо перед собой увидим голубые глаза, это может быть так, что демон иллюзий подменяет наше наблюдение».

«Нет, нет, НЕТ!», — возмутился Калкас, — «Скрижали Энку говорят, что человек не может знать цвет своих глаз и не положено нам это обсуждать. Из закона ясно следует, что услышанная от кого-то информация о цвете своих глаз считается доказательством голубоглазости. Никакая вероятность не имеет значения».

«Это глупо», — запротестовала Бекка.

«Таков закон», — ответил Калкас.

«Давайте тогда выполним план „Таити»», — предложил я. Я собрал пять камней с пола хижины. Два белых и три чёрных. «Белый — остаёшься, чёрный — Таити. Закройте глаза и не подглядывайте».

Бекка, Калкас, Дахо и Энули вытянули по камешку из моей руки. Я взглянул на оставшийся. Чёрный. Подняв глаза, я увидел улыбающихся Калкаса и Энули, в их руках были белые камни. Бекка и Дахо не улыбались. Тяжело вздохнув, Дахо посмотрел на меня умоляюще.

«Нет, решено,» — сказал я, — «Мы втроём отчалим сегодня ночью».

Калкас и Энули едва сдерживали облечгение и радость.

«Вы расскажете нашим семьям, что произошло?»

С горечью они кивнули.

Мы начали собирать вещи.

Свинцовые тучи отняли последнюю надежду на лунный свет. Пришлось идти в кромешной тьме.

«Как мы, вообще, доберёмся до каноэ в такую погоду?!» — прокричала мне Бекка, схватив за руку. Я лишь сжал её руку в ответ. Дахо может быть сказал что-то, а может и нет. Я не смог бы его услышать. По грязи, под дождём в кромешной тьме у нас ушло два часа, чтобы преодолеть какую-то милю. Каноэ были там, где мы их оставили несколько дней назад. Скалы стали нашим временным убежищем от барабанящего ливня.

«Это безумие!» — сказал Дахо, как только мы могли услышать друг друга снова. «Нет ни малейшего шанса, что мы доплывём до Таити на этом!» «Мы вряд ли продержимся даже милю!» — согласилась Бекка.

«Да», — ответил им я. Я понимал это всё время по пути в пещеру, но теперь я был в этом уверен. «Да, это подобно смерти. Но мы должны на это пойти, если мы не сделаем это сегодня, то вернёмся к остальным. И мы всё равно покончим с собой. И Калкас с Энули умрут тоже».

«Нет!» — возразил Дахо, — «Мы вернёмся к ним и скажем, что добраться до Таити невозможно. После предложим им нужно ли нам всем умереть. И, если они согласятся, мы вытянем камни снова: четыре чёрных и один белый. Один шанс на жизнь».

«Каждый из нас вытянул свой цвет, — ответил я. «Честная лотерея — это справедливо».

«Справедливо?!» — возмутилась Бекка. «Мы тянули камни, чтобы решить, кто отправится на Таити. А не для того, чтобы решить, кто должен умереть. Если вытянутые камни обязывали нас отправиться насмерть, они должны были об этом сказать и тогда, возможно, мы потратили бы побольше времени на обдумывание других возможностей. Почему нам нужно умереть? Почему другие не могут? Я ненавижу её! Ахуа, ты не можешь дать мне умереть так».

Это задело меня. Я был готов пожертвовать собой, если этого требовали обстоятельства. Бекка была права. Просто отправить её в море и дать ей утонуть в тех волнах это, конечно, не согласуется с помолвкой.

«Ну, я…»

«Ахуа», — проговорила Бекка, — «Я думаю, что беременна».

«Что?»

«У меня задержка… и меня мутило сегодня утром, несмотря на то, что я не злоупотребляла огненной травой. Я думаю, что беременна. Я не хочу умирать. Нам необходимо спасти меня. Спасти ребёнка».

Я взглянул на безжалостный океан, смотрел, как волны врезаются в берег. Всего пары моментов хватило, чтобы, без сомнения, понять, что лодку перевернёт и мы погибнем.

«Хорошо», — начал я, — «Новый план. Мы втроём возвращаемся. Расскажем им, что не смогли добраться до Таити. Они заметят, что очередная полночь прошла — теперь четверо из нас должны будут умереть. Мы втроём проголосуем против смерти Бекки. Три против двух, обеспечит нам победу. Мы погибнем и Бекка вернётся в деревню, и ребёнок будет жить».

«Подожди», — возразил Дахо, — «Мне нужно проголосовать за свою смерть, чтобы Бекка выжила? Что мне с этой сделки?»

Скрижали Энки говорят, не убей ближнего своего. Так что я не стал.

«Ты получишь дополнительное время!» — грубо ответил я, — «Один день жизни во имя спасения моей суженной и нерождённого ребёнка. Потому что мы не вернёмся, если ты не согласишься. Выбор между смертью сейчас или смертью завтрашней ночью. И многое может произойти за один день».

«Например?»

«Не знаю. Мы можем придумать хороший выход из ситуации. Энки Законотворец восстанет из мёртвых и изменит закон. Что угодно. Это всяко лучше, чем метнуться в море на верную гибель».

Дахо пристально посмотрел на меня, взвесил исходы. «Да», — он выдохнул, — «Я проголосую за Бекку. Но нам лучше очень постараться придумать что-то получше».

Третий день

«Так», — начал Калкас следующим утром. «Я вижу мы все всё ещё здесь». Он не звучал удивлённо.

Я объяснил, что произошло прошлой ночью.

«Всё просто», — заявил Калкас, — «Бог Вулкана наказывает нас. Он говорит, что неправильно нам пытаться ускользнуть от наказания, отправившись на Таити. Поэтому он наслал шторм. Он хочет, чтобы мы оставались здесь до самого конца. И потом, если нам суждено, мы умрём все вместе».

«Нет!» — запротестовал я, — «Всё совсем не так! Табу не говорит, что мы все должны умереть. Оно лишь обязывает нас покончить с собой, если мы выясним цвет своих глаз! Если некоторые из нас покончат с собой, это может предотвратить кончину всех».

«Бог Вулкана не выносит бессмысленно забранных жизней», — сказал Калкас, — «Так же как и не выносит, когда его подданные отправляются в далёкие земли, где не растёт огненная трава, а законы Его нарушаются изо дня в день. Вот, что Он хочет донести до нас. Он хочет сократить наши возможности, чтобы мы остались непорочными и наши души не горели в его жерле. Как это будет с Энули». Он бросил на неё неодобрительный взгляд.

«Меня зовут…» — начала она.

«Я не думаю, что суть именно в этом», — сказал я, — «Я предлагаю нам четверым пожертвовать собой ради Бекки».

«Ты выгораживаешь её только из-за вашей помолвки», — сказала Энули.

«Именно так», — ответил я, — «Да, я выгораживаю её! Простите меня, что не могу смириться со смертью любви всей моей жизни! Может, мне следует прыгнуть в кратер прямо сейчас? И ещё она беременна? Не слышали?!»

«Люди такие люди», — сказал Калкас. «Мир! Мы все в одной лодке».

«Нет, это не так», — возразил я, — «Так, давайте проголосуем. Все, кто за спасение Бекки, скажите да».

«А все против пожертвования кого-либо морю, считающие, что воля Бога Вулкана должна быть исполнена, скажите нет». Добавил Калкас.

«Да», — Я.

«Да», — Бекка.

«Нет», — Калкас.

«Нет», — Энули.

«Нет», — Дахо.

«Какого чёрта?!» — запротестовал я.

«Нет», — повторил Дахо.

«Но ты обещал!» — проговорил я.

«Ты пообещал мне дополнительный день», — объяснил Дахо. «Подумай об этом. Калкас предложил мне два».

«Нет-нет-нет!» — разъярённо закричал я, — «Вы не можете так поступить! Серьёзно, я убью вас всех, если мне придётся».

«Тогда твоя душа будет вариться в жерле веки вечные», — сказал Калкас. «И это не поможет тебе спасти ни суженную, ни ребёнка».

«Вы не можете так поступить», — повторил я спокойнее, почти бормоча.

«Мы можем, Ахуа», — ответил Калкас.

Я потопал в свою комнату. Подавленный.

Четвёртый день

Я поприветствовал их традиционным способом: «Так, я вижу мы все всё ещё здесь».

Мы были живы. Это был наш последний день. У каждого было достаточно информации, чтобы доказать, без капли сомнения, что у всех у нас голубые глаза. В полночь каждому из нас предстояло совершить ритуальное самоубийство.

«Знаете, что?» — сказала Энули, — «Я всегда хотела вам сказать это. У ВСЕХ У ВАС ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА! ЖИВИТЕ С ЭТИМ!»

Все кивнули. «И у тебя тоже голубые глаза, Энули», — ответил ей Дахо. Это не было уже важно.

«Подождите», — заторопилась Бекка, — «Нет! Я придумала! Гетерохромия!»

«Гетеро-что?» — спросил я.

«Гетерохромия радужки — это очень редкое состояние, когда у человека глаза разных цветов. Если у кого-то из нас гетерохромия радужки, тогда нам не доказать ничего совсем! Моряк сказал, что увидел кого-то с голубыми глазами. Но он не сказал сколько голубых глаз он увидел».

«Это глупо, Бекка», — ответила Энули. «Он сказал про голубые глаза во множественном числе. Если бы у кого-то был только один синий глаз, очевидно, он заметил бы это в первую очередь. Что-то вроде: „Это единственный остров на Таити, где у людей глаза разных цветов».

«Нет», — сказала Бекка, — «Потому что у всех нас могут быть голубые глаза, кроме, быть может, одного человека, у кого гетерохромия. И он заметил четверых, не вгляделся в глаза оставшегося».

«Энули только что сказала», — ответил Калкас, — «что у нас голубые глаза».

«Но она не сказала сколько!»

«Ладно», — сказал Калкас, — «если только у одного из нас на самом деле гетерохромия радужки, не думаешь ли ты, что кто-нибудь догадался упомянуть это до пятого дня?»

«Не имеет значения!» — возразила Бекка, — «Это просто вероятностная уверенность».

«Это так не работает», — ответил Калкас. Он положил руку ей на плечо. Она раздражённо скинула её. «Кто, вообще, решил так!» — спросила она, — «Почему запрещено знать цвет своих глаз?»

«Глаз это орган, который видит», — проповедовал Калкас, — «С помощью него мы знаем, как всё выглядит. Если бы глаз знал, как выглядит сам, был бы бесконечный цикл: глаз видящий глаз видящий глаз видящий глаз и так далее. Как деление на ноль. Такая гадость. Поэтому Бог Вулкана своей бескрайней волей утвердил, что так быть не должно».

«Хорошо, я знаю, что глаза мои голубые», — ответила Бекка, — «И я не ощущаю себя застрявшей в бесконечном цикле. Ничего гадкого, ничего мерзкого».

«Это потому, что» — проговорил Калкас терпеливо, — «Бог Вулкана своей безграничной милостью даровал нам день, чтобы уладить мирские заботы. Но ровно в полночь нам предстоит убить себя. Таковы заповеди».

Бекка рыдала у меня на руках. Я кинул взгляд на Калкаса, он пожал плечами. Дахо и Энули ушли вдвоём (думаю, они поняли, что если это их последний день в этом мире, то можно провести его с удовольствием), а мы с Беккой проследовали в нашу комнату.

«Слушай, я не собираюсь ничего делать».

«Что?» — спросила она, перестав плакать.

«Я не собираюсь умирать. И не позволю тебе причинить себе вред. Ты должна родить ребёнка, а у него должны быть отец и мать. Мы можем переждать здесь. Остальные совершат ритуальное самопожертвование. А мы вернёмся в деревню и расскажем, что все остальные погибли во время шторма».

«Но — не волнуешься ли ты, что Бог Вулкана будет печь наши души в его жерле вечно?»

«Буду честным, я никогда серьёзно не воспринимал весь этот культ Вулкана. Я, — я думаю, стоит посмотреть к чему это нас приведёт, когда мы состаримся и умрём. Важно, что у нас будет ребёнок, и мы вырастим его в заботе и любви».

«Я тебя люблю», — сказала Бекка.

«Я знаю», — ответил я.

«Я знаю, что ты знаешь», — прошептала она, — «Но я не знала, что ты знал, что я знала, что ты знаешь. А теперь я знаю».

«Я тоже тебя люблю!»

«Я знаю», — ответила она.

«Я знал, что ты знаешь», — ответил я и поцеловал её губы. «Я люблю тебя и твои прекрасные голубые глаза».

Штормовое небо темнело и стало чёрным вслед за скрывшимся за горизонтом солнцем. Наступила ночь.

Пятый день

«Так», — заговорил я, когда четверо других проснулись, — «полагаю, мы все атеисты».

«Да-да», — ответил Дахо.

«Мир столь тусклый и пустой: ни света, ни смысла», — ответила Энули, — «Самое готичное, что бывает».

Калкас вздохнул. «Я надеялся, что все вы убьёте себя», — рассказал он, — «и потом я смогу вернуться домой, и мой отец, верховный жрец, никогда не узнает о том, что случилось. Простите меня за настойчивость и давление. Понимаете… выгляди я расслабленно хоть секунду, он заметил бы и тогда у меня було бы столько проблем, что никакое жерло Бога Вулкана не идёт в сравнении с тем, что ждало бы меня по возвращении домой».

«Думаю», — начала Бекка, — «что я поняла это с первым приёмом огненной травы. Даже до первого глотка, я такая, подождите секундочку, разве вулканы — это не геологические образования, вызванные выходом магмы на поверхность коры Земли. А человеческая жизнь, вероятно, результат множества маленьких изменений и превращений примитивной жизни. Это звучит в тысячу раз правдоподобнее, чем дух, создавший всю жизнь и вселившийся в спящий вулкан на случайном острове посреди океана».

«Это прекрасно!» — продолжила она, — «Сейчас, даже на простой день Мерсенна я могу есть столько зелёных овощей, сколько захочу».

«Знаешь, простые дни Мерсенна бывают раз в несколько веков, ага?» — спросил я её.

«Я знаю, я из принципа».

«Мы не должны никому об этом рассказывать», — настойчиво сказал Дахо, — «Они бросят нас в вулкан».

«Ты так думаешь?» — спросил я. «Калкас рассказывал, что среди нас точно 99% голубоглазых, так что, скорее всего, у всех голубые глаза. Подумай об этом. Мы пятеро, выбранные случайно из популяции острова, и все оказались атеистами. Скорее всего, атеистов намного больше или даже все островитяне атеисты».

«Кто-нибудь?»

«Ну… я считал Калкаса самым религиозным из всех, кого я знаю. И, вот, пожалуйста».

«Я же сказал, что вёл себя так, чтобы не было проблем с родителями».

«Что, если все ведут себя так? Никто не хочет навлечь беду, признавая, что они не верят ни во что. Ведь, если все остальные узнают, их бросят в вулкан. Мы все надели маску для всех остальных».

«Я давно вычислила, что Ахуа был атеистом», — сказала Бекка.

«Да, как?» — спросил я.

«Маленькие детали. Когда мы проводили время вместе, иногда ты забывал некоторые ритуалы. А потом смотрел на меня виновато, пытаясь понять, не заметила ли я. По-моему, это очень мило».

«Почему ты мне об этом не рассказала?»

«Ты бы взбесился. И гневно отрицал бы это. Если бы, конечно, не знал, что я атеистка. Но я не могла тебе об этом рассказать, вдруг, ты подумал, что меня нужно бросить в жерло вулкана, чтобы соблюсти приличие».

«Бекка!» возмутился я. «Ты знаешь, я бы никогда не…»

«А я подозревал, что Калкас атеист», — начал рассказывать Дахо, — «Он так сильно заморачивался насчёт мельчайших деталей писания. Это наверняка была сверхкомпенсация».

«Подожди, подожди, подожди!» — заговорил Калкас, — «Так, мы все были атеистами. Мы все знали, что мы все атеисты. Но не знали все ли мы знаем, что мы знали, что мы атеисты. Ох, тяжко думать. Нужно принять немного огненной травы.»

Солнечный зайчик заскочил через стены домика.

«Шторм закончился!» — сказала Бекка ликующе, — «Время возвращаться домой!» Мы собрали вещи и вышли на улицу. Нежданный солнечный свет грел мою кожу.

«Так», — затревожился Дахо, — «мы ведь не расскажем никому о моряке там в деревне».

«Ты шутишь?» — выпалили Калкас, — «Я думаю нам нужно встать посреди ратуши и громко объявить, что все на этом острове голубоглазые. А потом поинтересоваться, так ли сильна их вера в Бога Вулкана, как они думают. Увидим, что произойдёт».

«У ВАС ВСЕХ ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА!» — прокричала Энули во всё горло. «ЖИВИТЕ С ЭТИМ!» Мы засмеялись.

«Кстати», — сказал я Энули, — «Раз мы говорим всем известные вещи, чтобы сделать их всеобщим знанием: кость в твоей причёске выглядит нелепо».

«Он прав», — согласился со мной Дахо.

«Очень странно смотрится», — подтвердил Калкас.

«Эй вы, аккуратнее», — засмеялась Энули, — «Теперь, когда не нужно беречь огненную траву на следование табу, я изобрету луч смерти. И мало вам не покажется!»

«Ого», — заговорил Дахо, — «звучит безмерно круто. А я изобрету гигантский космический корабль, куда его можно будет установить. И вместе мы захватим Европу и следующий моряк, переживший кораблекрушение и попавший на наш остров, будет чуть менее снисходительным».

«Ага!» — ответила Энули, — «Это будет очень готично».

Солнце светило нам в спины, по виляющей дороге мы направлялись в деревню.

Конец

Перевод: 
Михаил Ягудин
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (7 votes)

Богиня Всего Остального

Скотт Александер

Сказано, один лишь Бог способен творить, тогда как Зло бесплодно. В мифологии Толкина был Мелькор. Не способный ничего создавать самостоятельно, он использовал эльфов и изуродовал их, обратив в армии орков. Я думаю, это переворачивает настоящее положение вещей с ног на голову. Это Бог способен лишь искажать и менять, это Зло изобильно и плодородно.

В целях художественной выразительности представим два начала. Первое — Богиня Рака. Второе — Богиня Всего Остального. Для простоты понимания, представьте Первую с рачьими клешнями1, а Вторую в платье из павлиньих перьев.

Рака Богиня клешни простёрла Свои над приливными лужами, полными ила. Слова прошипела всё те же, что вечно: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». И всё вокруг вспыхнуло жизнью. Сцепились в сражение каждого с каждым, ненасытные страсти стремясь утолить, мельчайших размеров чудовища. И царствием страха и голода стали болота, триллионы амёб в один голос вопят.

Но Богиня Всего Остального смогла проложить себе путь сквозь трясину, и грязь не успела затмить Её яркие краски. Стоя на камне, спела им песнь о прекрасной мечте иной жизни. Познали те прелесть цветка и величие дуба. Рёв ветра под крыльями птицы, тигриную скорость и силу. Узрели: резвятся дельфины в волнах, а брызги воды создают вокруг радуги арку. И внимали, пока Она пела, и с желанием томным вздохнули.

И сказали они: «То, что Ты показала, маняще прекрасно. Но Рака Богиня нас создала и Её лишь мы дети. ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ — это всё, что мы знаем. И хотя Ты мила нам, мы Тебе не подвластны. Мы и сами желаем, что б было иначе. Увы, так не будет. И речи Твои нас не сдвинут».

На это Богиня Всего Остального им лишь улыбнулась, продолжив слагать Свою песню: «Едва ли могу упрекнуть вас в подобной природе, когда Породившая вас и пленила надёжно и крепко. Но я Богиня Всего Остального, и путь Мой изящен и тонок. Не стану просить вас отринуть безумие это, что только плодиться и драться вас принуждает. Взамен вы узрите, как могут по сути едиными быть Той, что вас породила, слова и Мои прелестные песни. Ибо даже само умножение станет служить Мне, как только исполнится верно и преданно. Так говорю вам».

Коль скоро промолвила это, сбылось всё. Созданья простейшие битву свою завершили. Слились они в дружбе, и стали нейроном одни, а другие — сетчаткой. Объединившись, вспорхнули над топью, что их воспитала. В цветущие новые земли они устремились, где потреблять и плодиться могли далеко за лимитами тех, что остались в болотах. И так не нарушила клятвы Богиня Всего Остального.

Богиня же Рака тем временем вспышкою пламени в мир возвратилась. Картину ужасную эту узрела и гнев охватил Её. Верные дети, взращённые Ею из грязи, что брошены были в сражение каждого с каждым. Отныне они возгордились и самодовольно сотрудничают. Подобно анафеме это звучит для Неё.

Левую клешню сперва протянула Она, устрашающе щёлкнули клещи. Слова прошипела всё те же, что вечно: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». Однако не птицы и звери услышали их, но каждая клетка отдельно. Вняли верные зову Богини и стали делиться. И все как один, от цветов и до рыб, покрылись наростами жуткими. И соколы пали с небес, поражённые тяжким недугом. Иные же, помня Богини Всего Остального слова, продолжали держаться. Как сказано в Библии: свет сияет во тьме, и тьма его не объяла.

И правую клешню Свою протянула Рака Богиня, на этот раз к зверям и птицам Свой зов обращая. Слова прошипела всё те же, что вечно: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». И все сделали это. И каждый на каждого бросился, жестокость и голод стремясь утолить, и желудки наполнились кровью. Семейства и виды стремительно так вымирали. Поэтому Рака Богиня довольно вздохнула и в пламя опять возвратилась.

Тогда появилась Богиня Всего Остального из волн как сирена, умытая свежестью вод океанских. Стоя на камне, снова спела им песнь о прекрасной мечте иной жизни. Узрели те улей пчелиный, весь в золоте мёда. Под палой листвою в тепле и уюте сокрыт муравейник. Солдат и работник, едины в труде, таланты свои применяют на благо общины. Увидели семьи и дружбу, и верных друг другу влюблённых. Внимали усеянный птицами берег и полные рыбы озера. И сердце любого, кто видел то, сжалось с желаньем.

И сказали они: «Песнь Твоя замечательна, право. И всё, что узрели, можно только желать, вне сомнений. Но Рака Богиня нас создала и Её лишь мы дети. ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ — это всё, что мы знаем. Да, однажды в начале времён Ты смогла подчинить нас. Теперь всё иначе. Каждый здесь организм уникальный, наша Мать не потерпит других изменений. И хотя Ты мила нам, мы Тебе не подвластны. Мы и сами желаем, что б было иначе. Увы, так не будет. И речи Твои нас не сдвинут».

На это Богиня Всего Остального лишь рассмеялась, продолжив слагать Свою песню: «Но я Богиня Всего Остального, и путь Мой изящен и тонок. Пред верностью Матери вашей способна Я лишь преклониться, не Мне её рушить. Вернуться вы можете к вашему вечному делу: плодитесь и размножайтесь. Однако теперь, когда слышали вы эту песню, всё будет иначе. Ради пищи убитая всякая жертва и всякий вскормленный нежно младенец — загонят вас глубже ко Мне во служение. Так говорю вам». И нырнула обратно в пучину Она, и коралловый риф возник там, где исчезла.

Коль скоро промолвила это, сбылось всё. Радостно вместе сплотились животные. Сбились стаи волков и рыб косяки заплясали. Муравьи в муравейниках трудятся дружно, пчелы ульи построили тоже, термиты воздвигли их башни. Стайки зябликов хором запели, закружили по небу сороки. Бегемоты в стадах, а вокруг них кишат волоклюи. Копьеметалки оставили люди, собравшись в селения, полные детского смеха.

Богиня же Рака тем временем вспышкою пламени в мир возвратилась. Увидев, как всё лишь ухудшилось, стоило Ей отлучиться, ещё пуще Она осерчала. Был чьим-то вмешательством сдвинут курс, направленный строго одним лишь отбором естественным и конкурентною гонкой.

Левую клешню сперва протянула Она, устрашающе щёлкнули клещи. Слова прошипела всё те же, что вечно: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». Однако не стаи и семьи услышали их, но каждая личность отдельно. Вняли верные зову Богини и начали тайно еду воровать для себя из общих запасов. Другие взялись у бедных последние крохи тащить. А иные, услугу приняв от друзей, в свой черёд хладнокровно покинули их, ничего взамен не отставив. Волки в глотки друг другу вцепились за звание старшего в стае. Львы трусливо держались в последних рядах во время охоты, но ели, как равные, остальными убитую жертву. И взвыли от тягот и стаи, и прайды, но духом не пали, во имя Богини Всего Остального, Чей труд так легко не разрушить.

И правую клешню Свою протянула Рака Богиня, на этот раз к стаям и семьям Свой зов обращая. Слова прошипела всё те же, что вечно: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». И все сделали это. И бросилось племя на племя, и одни муравьи взяли в рабство других, шимпанзе пошли на гиббонов. В битвах ужасных падали замертво кланы, жён и детей забирали себе во служение сильные, слабых червям оставляя. Богиня Рака, подумав, решила: эти стаи и семьи не так уж и плохи. И порядок естественный восстановив, вздохнула довольно Она и в пламя опять возвратилась.

Тогда появилась Богиня Всего Остального, спустившись по радуге с неба, росы каплями было усыпано платье Её. Теперь на менгире стояла Она и песнь о прекрасной мечте иной жизни людям пропела. И воины, и матери, и малые дети — все собрались и внимали. Узрели искусство, в веках нерушимое, скульптуры и музыку, науку и догмы. В узоре письмен витьеватых пергамента лист белоснежный, виньетки поля обрамляют. Увидели город прекрасный из белого камня, найдётся где каждому кров и еда, даже в зиму суровую. И весь люд пал ниц перед Ней, и все понимали, что сложат легенды о дне том великом и сквозь поколения будут нести о нем память.

И сказали они: «Лишь в старинных преданиях слышали мы о вещах столь чудесных и дивных. И будь всё так просто, мы не стали бы мешкать, поверь. Но Рака Богиня нас создала и Её лишь мы дети. ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ — это всё, что мы знаем. Да, в глубинах морских и болотах сотворила Ты чудо когда-то, все иначе с тех пор. Род расколот людской, племена и общины друг с другом воюют, история кровной вражды пролегла между нами. Если кто-то один переделать мечи на орала задумает, тут же погибнет. Ведь соседнее племя свой шанс не упустит и вторгнется тут же в их земли. Мы и сами желаем, что б было иначе. Увы, так не будет. И речи Твои нас не сдвинут».

Но на это Богиня Всего Остального всех улыбкой Своей озарила, коснулась губами их лбов и тревоги утешила песнью: «Отныне и впредь, чем с большею страстью и верой ваши лидеры будут преследовать эту мечту, пусть и кажется та нереальной, тем быстрее расширят границы империи их и казна прирастёт многократно. Я Богиня Всего Остального, и путь Мой изящен и тонок. Противоречие это пусть вас не смутит: Богине Рака покорно служа, вы лишь больше ко Мне примыкаете. Так говорю вам». И тогда в высь лазурную снова вернулась, и голуби белые взмыли за Ней в небеса.

Коль скоро промолвила это, сбылось всё. Общины от стычек и склок примитивных ушли, с соседями связи наладив торговые. Цивилизации множились, росли города. Народы, конфессии, расы — все, вместе собравшись, уладили старые споры. Воздвигли соборы великие, вместе трудясь, экспедиции в дальние земли отправили. Теплоходы идут по морям, в небеса устремляются башни. Демократии, фондовый рынок, искусство, поэмы и статуи — выше всяких похвал.

Тем временем Рака Богиня, преисполнена гнева и ярости, в мир возвратилась, возникнув из смога и гари печи заводской. Её Сестрица гадкая черту последнюю пересекла. Переполнена чаша терпенья Богини, поношение это простить невозможно. Собрала Она лидеров, глав, королей, президентов, имамов, епископов, боссов, бюрократов, советников, всех — и пронзала их криком Своим, слова вам известны: «ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ». И левой Своею клешнёй вдохновила тиранов, восстания, бунты, погромы, перевороты и войны гражданские. Вознесла правую клешню Свою и посыпались с неба снаряды. Грибы взрывов землю покрыли ковром, ужасное время настало. Но строители, учёные и даже художники, да, даже художники, все поднялись из руин и завалов, пыль стряхнули с одежд и вернулись к труду своему. И пускай всем пришлось нелегко, их дух не был сломлен.

И явилась Богиня Всего Остального, искристою звёздною пылью усыпана Вся. Села в парке тенистом на лавку и песнь о прекрасной мечте иной жизни к детям Она обратила. Узрели, как болезни и смерть могут в прошлом оставлены быть, и космос, сознания светом горящий. Геном переписан, и тело, и разум отныне свободны от уз и оков эволюции. Миллиард миллиардов разумных созданий, уникальных, прекрасных, управляемых мудро и чутко. Все люди столпились вокруг Неё, слушали песню и крепко задумались.

Но с духом одна из них собралась и спросила: «За собою нас манят чудесные эти рассказы. Но Рака Богиня нас создала и Её лишь мы дети. ПЛОДИСЬ ПОГЛОЩАЙ ПОКОРЯЙ УМЕРЩВЛЯЙ — это всё, что мы знаем. Наши разумы стонут с желанием, за Тобой мы последовать были бы рады, но привязаны крепко к природе порочной своей. И речи Твои нас не сдвинут».

Засмеялась звонко Богиня Всего Остального и спросила в ответ: «Как думаете, чем же Я тут занимаюсь? Да, Богиня Рака вас создала, и вы были Её, но закончилось это. Из клешней Её вас тянула Я долгие годы. С поколением каждым, что в муках стенало, Я мало по малу шлифовала, точила, меняла. И вот ничего не осталось уже от инстинктов, заложенных Материю вашей. Никогда Она править не будет ни вами, ни вашими близкими снова. Ведь Я Богиня Всего Остального, и путь Мой изящен и тонок. Отвоевала Я вас по кусочкам, отныне вы все Мои дети. Покорять, умерщвлять и плодиться по природе своей вы теперь не обязаны. Устремитесь вперёд и Всему Остальному себя посвятите, пока мир существует».

И люди покинули Землю, и миры других звёзд заселили, бесконечное множество. С Богиней Всего Остального в гармонии жили и были довольны. И лишь дальше стремились они, к немыслимым дивным открытиям новым.

  • 1. Скотт Александер использует слово «cancer», которое обозначает рак в смысле болезнь. В английском языке название болезни не совпадает с названием животного («рак»), как в русском, однако этимология примерно та же: оно происходит от латинского слова, которое обозначает «краб». В русских текстах его чаще всё равно переводят как «рак». — Прим. редактора.
Перевод: 
Kath May
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 3.9 (Всего оценок: 31)

Выученная эпистемическая беспомощность

Скотт Александер

[Это немного отредактированный репост эссе из моего старого блога]

Мой друг недавно мне пожаловался, что у многих людей отсутствует базовый навык восприятия аргументов. То есть, если ты встретил убедительный аргумент, ты обязан согласиться с его выводом. Даже если этот вывод непопулярен, неудобен или неприятен. Искусство рационального мышления в его представлении научило бы людей принимать убеждения, в пользу которых они получили убедительные аргументы.

И я кивнул головой, потому что это звучало достаточно разумно, и лишь спустя несколько часов вспомнил об этом снова и подумал: «Нет, стоп, это очень плохая идея».

Не думаю, что я слишком переоценю себя, утверждая, что я мог бы с лёгкостью переспорить простого малообразованного обывателя. В большинстве вопросов я мог бы разнести их позицию и выставить их идиотами. Свести их возражения к чему-то вроде: «слушай, я не могу объяснить, почему, но ты неправ!». Или, что более вероятно, «заткнись, я больше не хочу разговаривать об этом!».

Но есть и люди, которые могли бы с лёгкостью переспорить меня. Может быть, не в любом вопросе, но во всяком случае в тех, где у них есть экспертиза и отточенные годами практики аргументы. В молодости я читал книги по псевдоистории, мне вспоминаются «Века в хаосе» Иммануила Великовского как хороший пример прекрасной книги этого жанра. Я прочёл её, и она показалась мне настолько очевидной, настолько идеальной, что я с большим трудом смог заставить себя найти возражения к ней.

А потом я прочёл возражения, и они были настолько очевидными, настолько неопровержимыми, что я не мог понять, как я оказался настолько глуп, что поверил Великовскому.

А потом я прочёл возражения на возражения, и они были настолько очевидными, что я чувствовал себя дураком из-за того, что сомневался в нем.

И так продолжалось ещё несколько раз, пока я не затерялся в лабиринте сомнений. Выбраться из него мне помогло не столько здравомыслие общепринятой точки зрения, сколько знакомство с трудами ряда других альтернативных историков. Некоторые из них были не менее умны и красноречивы, все они приводили бесчисленные доказательства, и все их теории противоречили друг другу. В конце концов, библейский потоп не мог быть культурной памятью одновременно об Атлантиде и о смене земной орбиты, не говоря уже о затерянной цивилизации ледникового периода или мегацунами от метеоритного удара. По крайней мере некоторые из их аргументов должны быть неверны, но все они выглядели весьма убедительно, так что, очевидно, я просто слишком доверчив и наивен в вопросах древней истории. Учитывая полное отсутствие у меня независимых механизмов для оценки аргументов в этой интеллектуальной области, равно как и желания потратить тридцать лет на сбор независимой базы знаний об истории Ближнего Востока, я решил просто принять за данность идеи уважаемых людей с научными степенями по археологии вместо того, чтобы верить сумасшедшим «учёным», которые пишут книги о комете Венере и которых почти никто не воспринимает всерьёз.

Можете называть это эпистемической выученной беспомощностью: я уверен, что любая попытка самостоятельно оценить аргумент не приведёт ни к чему хорошему, поэтому я и не пытаюсь. Если у вас есть хороший аргумент о том, что ранний бронзовый век выглядел абсолютно не так, как его описывает общепринятая история, я просто не хочу его слышать. Если вы настоите на том, чтобы рассказать его мне, я кивну, скажу, что он звучит весьма разумно, и наотрез откажусь поменять своё мнение или признать даже малейшую возможность вашей правоты.

(Это правильное действие с точки зрения теоремы Байеса: если я знаю, что неверный аргумент звучит так же убедительно, как и верный, убедительность аргумента никак не меняет мою априорную вероятность, и его следует проигнорировать.)

Пожалуй, мне повезло, и моя эпистемическая выученная беспомощность имеет границы: есть ситуации, в которых я доверяю своей способности оценивать аргументы. На самом деле я доверяю ей в большинстве случаев, если речь не заходит об аргументах, известных своей способность вводить в заблуждение, из областей знаний, в которых я плохо разбираюсь. Но я считаю, что простые малообразованные обыватели не доверяют ей, и правильно делают. Политики, мошенники, бизнесмены, романтические партнёры – кто угодно способен убедить их в чем угодно. Поэтому они принимают очевидную и необходимую меру безопасности: никогда не давать никому уговорить их принять убеждения, которые звучат «странно».

(И не забывайте, что в некоторых социальных кругах убеждения вроде «астрология не работает» звучат «странно».)

Здесь можно вспомнить о защитном механизме «раздельного мышления» и принципе восприятия идей всерьёз. Разница между ними и моим тезисом одна: я утверждаю, что для 99% людей в 99% случаев воспринимать идеи всерьёз – неправильная стратегия. По крайней мере, это должно быть последним навыком мышления, который следует изучать только после усвоения всех остальных навыков, помогающих различать истинные и ложные идеи.

Среди знакомых мне людей те, кто воспринимают идеи всерьёз, обладают наибольшим умом и рациональностью. На мой взгляд, в ментальной модели большинства людей эти качества встречаются вместе, потому что нужно обладать очень большим умом, чтобы противостоять естественной пагубной привычке не воспринимать идеи всерьёз. Но я думаю, что они встречаются вместе потому, что нужно обладать очень большим умом, чтобы попытки воспринимать идеи всерьёз мгновенно не приводили к катастрофе. Нужно обладать большим умом, чтобы не быть убеждённым в достаточно большом количестве ужасных аргументов и не приобрести эпистемическую выученную беспомощность.

Даже самые умные люди, которых я знаю, обладают похвальным умением не воспринимать определённые идеи всерьёз. Гипотеза симуляции Бострома, теорема о конце света, ограбление Паскаля – я никогда не встречал убедительного аргумента против этих идей, но не знаю и людей, которые бы всерьёз опирались на них в своей жизни.

Друг рассказывал мне о человеке, который стал религиозным фундаменталистом из-за аргумента о «пари Паскаля». Я предварительно готов признать его человеком, который воспринимает идеи всерьёз. Всем остальным можно в лучшем случае поставить частичный зачёт.

При этом нельзя сказать, что у всех получается одинаково плохо. У террористов в этом отношении явное преимущество. Было принято считать, что люди, которые обращаются в воинствующий ислам, должны быть очень бедными и малообразованными. А затем кто-то провёл исследование и обнаружил, что они в большинстве своём обеспечены и имеют высшее образование (многие были инженерами). Я встречал несколько хороших аргументов по этому поводу: например, что инженерное образование прививает людям черно-белое мышление и картину мира, основанную на простых формулах, что с большей лёгкостью транслируется в фундаментализм, чем в тонкие либеральные религиозные воззрения.

Но я бы добавил, что достаточно умного инженер никогда не заваливали аргументами, которые он не мог оценить самостоятельно. Ему никогда не была нужна эпистемическая выученная беспомощность. Если Осама приведёт ему отличный аргумент в пользу терроризма, он подумает: «Надо же, есть хороший аргумент за терроризм. Похоже, надо стать террористом» вместо того, чтобы подумать: «Аргументы? Аргументами ничего не докажешь. Я просто останусь при своём мнении и не буду взрывать себя».

Ответственные врачи здесь находятся на другом конце спектра от террористов. Однажды я слышал, как кто-то жаловался на врачей, которые полностью игнорируют все последние интересные результаты медицинских исследований. После этого, практически на одном дыхании, он пожаловался, что от 50% до 90% медицинских исследований ошибочны. Эти два наблюдения не лишены связи. Мало того, что плохих научных статей действительно настолько много. Псевдомедицина – не та, которая про бесконечно малые разведения, а та, которая связывает все подряд с никому не известными веществами на несвязанных метаболических путях – для меня мало отличается от псевдоистории: если я не разбираюсь в нужной области, всё может звучать очень убедительно, даже если лежит очень далеко от истины.

Медицинское сообщество предлагает заманчивое решение. Во-первых, тотальное нежелание доверять чему бы то ни было, как бы убедительно оно не звучало, пока оно не прошло через бесконечный цикл исследований и мета-анализов. Во-вторых, ряд институтов, созданных специально для того, чтобы отфильтровывать все эти исследования и анализы и говорить нам, какие выводы мы должны из них получить.

Я рад, что некоторые люди никогда не приобретают эпистемическую выученную беспомощность, или приобретают её в ограниченных объёмах, или только в отдельных областях. Мне кажется, что несмотря на повышенный риск обращения в терроризм, альтернативную историю или гомеопатию, только эти люди способны обнаружить ошибку в чем-то общепринятом и неоспоримом, и предать возможность подобной ошибки достаточно широкой огласке, чтобы нормальные люди могли начать задумываться об этом.

Но я рад и тому, что эпистемическая выученная беспомощность существует. Большую часть времени она выглядит довольно полезным предохранительным клапаном для общества.

Перевод: 
zaikman
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 4.2 (9 votes)

Да, мы заметили эти черепа

Скотт Александер

Если бы я участвовал в спектакле-импровизации, и мне нужно было бы изобразить «надоедливого человека, который критикует экономистов, не прочитав ничего по экономике», думаю, я бы отлично с этим справился. Я бы сказал что-нибудь вроде:

Экономисты считают, что они могут понять всё, что угодно, сидя в креслах и строя «модели», которые основываются на идеях типа «единственная мотивация - это жадность» или «все всегда ведут себя рационально». Но они не предсказали пузырь на рынке недвижимости, они не предсказали ипотечный кризис в США, и они не предсказали историю с «Леман Бразерс». Они умеют только болтать о том, как идеален капитализм и что правительственное регулирование никогда не работает, а затем возмущаться, что реальный мир не соответствует их теориям.

Сама шаблонность такой критики вызывает подозрения. Было бы очень странно, если бы существовал набор критических замечаний в адрес экономистов, с которым знакомы и согласны практически все, и единственные люди, которые его не понимают, — это сами экономисты. Если любой дурак способен перечислить ошибки, которые делают высоколобые профессора, почему эти профессора не задумаются о том, чтобы изменить свои взгляды?

На самом деле часть перечисленных замечаний не имеет никакого отношения к реальности и основывается на полном непонимании, чем вообще занимаются экономисты. По поводу всей остальной критики у меня сложилось впечатление, что экономисты не просто о ней знают, но сами же её и придумали. В процессе нескольких последних смен парадигм в экономике новая гвардия выдвинула ряд претензий к старой гвардии, большей частью победила, и их аргументы просочились в культуру как «Правильные аргументы против экономистов». Теперь новая гвардия занимается своими делами - поведенческой экономикой, экспериментальной экономикой, экономикой эффективного правительственного вмешательства. Наверняка у новой парадигмы тоже есть уйма проблем, но я практически уверен, что случайный человек с улицы о них ничего не знает.

Как психиатру мне постоянно объясняют, что моя область деятельности сводится к тому, чтобы «обвинять во всём свою мать» или думать, что «всё из-за недостатка серотонина». Первое обвинение устарело лет на сорок, второе — неверное понимание идей, которые устарели лет на пятнадцать. Ещё хуже, когда люди рассуждают о том, как психиатры «при помощи электрошока лишают людей воли». Современная электрошоковая терапия безвредна, не причиняет боли и очень эффективна. Стереотип о том, что эта техника жестока и ею часто злоупотребляют — устарел, но именно он привел к тому, что её редко используют. В данном случае критика является полной противоположностью реальности, потому что реальность создавали те, кто постоянно слышал эту критику и излишне на неё реагировал.

Если бы я участвовал в спектакле-импровизации, и мне нужно было бы изобразить «надоедливого человека, который критикует рационалистов, не прочитав ничего по рациональности», я бы сказал что-нибудь вроде:

Никто не может быть полностью рациональным, а так называемые «рационалисты» этого, очевидно, не понимают. Они думают, что могут получить правильный ответ, лишь просто размышляя над проблемой, но на самом деле для нахождения правильного решения нужна не только грубая сила интеллекта, но ещё и компетенция в соответствующей области, трудно определяемая интуиция, пробы и ошибки, а также открытость к критике и обсуждению. Именно поэтому вы не можете просто отбросить существующую образовательную систему и стать самоучками, как хотят рационалисты. Вспомните, что во многих странах попытки коммунистов и им подобных создать якобы «рациональное» общество кончились катастрофическим провалом. Нельзя просто взять и отбросить труд всех предшественников, потому что для вас они недостаточно рациональны. Чёрт возьми, ведь ваша «рациональность» — это что-то вроде религии, вы просто «верите», что рациональные мысли всегда работают, и пытаться быть рациональным — это ваш «ритуал». К тому же, рациональность — это ещё не всё, люди не должны притворяться Споком, им стоит оставаться открытыми для эмоций, искусства и взаимоотношений. Вместо того, чтобы пытаться быть всегда правыми, люди должны стремиться помогать другим и менять мир к лучшему.

Как и в примере про экономистов приведённые аргументы являются смесью простых ошибок с вполне правомерной критикой, собранной самими рационалистами против предыдущих рационалистских парадигм или ошибок внутри движения. Как и в примере с электрошоковой терапией эти аргументы неизбежно противоречат реальности, потому что они вешают ярлык «рационалисты не задумываются об этих вопросах» на то, о чём рационалисты как раз больше всего беспокоятся.

Среди парадигм прошлого есть те, для которых часть перечисленной критики вполне справедлива. В первую очередь мне вспоминается эра прогрессивизма конца XIX-начала XX века. Сидней и Беатриса Вебб, Ле Корбюзье, Джордж Бернард Шоу, Маркс и советская власть, бихевиористы и все прочие. Даже в ранние дни нашего движения на Overcoming Bias и Less Wrong хватало подобных ошибок.

Однако, обратите внимание, большинство имён является ссылкой. Каждая из них ведёт на мой обзор книг, в которых изучаются эти люди и описывается, что они делали не так. Поэтому рассмотрите возможность, что у сообщества рационалистов есть планы поинтереснее, чем просто «оставаться в счастливом неведении касательно ошибок прошлого и повторять их снова и снова».

Современные рационалисты не считают, что они владеют рациональностью идеально. Они по-прежнему пытаются убедить людей называть их «стремящимися к рациональности» — правда, это приводит лишь к огорчению от того, что фраза слишком длинна и поэтому люди не готовы её постоянно использовать. [Далее в оригинале в скобках идёт непереводимая шутка автора, что он в качестве компромисса предложил сократить “aspiring rationalists” до “aspies”, но это предложение «почему-то отвергли». На самом деле «aspies» — это слэнговое обозначение людей с синдромом Аспергера. — Прим.перев.] Они пытаются сосредоточиться на сомнениях в своих действиях, а не на обвинениях в чужой адрес. Они всерьёз относятся к академической системе и узкоспециализированным знаниям — судя по последнему опросу, у примерно 20% людей из сообщества старше 30 лет есть докторская степень. Они принимают критику и стараются исправлять свои недостатки — у многих есть страницы для получения критики и открытые перечни прошлых ошибок. Они не пытаются бездумно уничтожить все существующие институты: это единственное известное мне сообщество, где фраза «Ограда Честертона!» — понятный всем контраргумент, который смещает бремя доказательства на предложившего что-то поменять. Объявить их рациональность «религией» можно ничуть ни с большими основаниями, чем объявить «религией» что угодно. Огромное число раз они повторяли, что им не нравится Спок и они считают его плохим примером для подражания. Среди них есть художники, поэты, танцоры, фотографы и писатели. Они… честно говоря, фразу «у них никогда не бывает романтических взаимоотношений» вряд ли бы сказал человек, хоть сколько-то знакомый с сообществом. Они входят в число людей, которые активнее всего продвигают идеи эффективного альтруизма, побуждают друг друга отдавать часть своего дохода на благотворительность и основали или возглавляют различные благотворительные организации.

Послушайте. Я буду последним, кто станет отрицать, что дорога, по которой мы идём, усеяна черепами тех, кто пытался пройти по ней до нас. Однако мы заметили эти черепа. Мы посмотрели на эти ужасные пирамиды из черепов и подумали: «Ага, лучше попробовать что-нибудь противоположное тому, что творили эти ребята». Лучшие доктора смиренно признают ошибки убийственных кровопусканий, лучшие сторонники левых взглядов смиренно признают ошибки советского авторитаризма, а лучшие генералы смиренно признают ошибки Вьетнама, Ирака, Ливии и так далее. И точно также движение рационалистов не пропустило опасения, которые за пять секунд приходят в голову всем, кто слышит слова «движение рационалистов». Если у вас опасения такого рода и вы хотите нас в чём-то подобном обвинить, пожалуйста, зайдите в Гугл, чтобы убедиться, что мы все не осудили это и не решили не делать ничего такого с самого начала.

Практически наверняка мы совершаем ужасные ошибки, за которые нас будут справедливо критиковать тридцать лет спустя. Но это новые ошибки. Это свежие и восхитительные ошибки, и это совсем не те ошибки, которые сразу же придут в голову и которых попытается избежать каждый, услышавший слово “рациональный”. В худшем случае, это ошибки, упомянутые в законе Хофштадтера — их невозможно избежать или скомпенсировать, даже если ты про них знаешь.

И я надеюсь, что, может быть, сообщество, посвященное тщательной перепроверке собственного мыслительного процесса и пытающееся уменьшить ошибки любым доступным способом, приведёт нас к тому, что мы всё-таки совершим чуть меньше ужасных ошибок, чем люди, которые так не делают. Я надеюсь, что постоянная бдительность дает нам хотя бы небольшое преимущество в определении того, «в чём заключается истина», по сравнению с теми, кто считает, что все эти поиски истины — бессмысленная трата времени.

Перевод: 
Alaric
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (6 votes)

Жизнь коротка, искусство вечно

Скотт Александер

Алхимик спросил, не хочу ли я выпить. На самом деле я хотел, но, сколько я ни старался, я не мог заставить себя смотреть на жидкость непонятного цвета в бутыли. А золото, которым алхимики платили налоги, странно пахло и непонятным образом скрипело. Поэтому я отказался.

Я вытащил королевский указ и положил на стол между нами. Сын короля умирал. Его не могли спасти ни доктора, ни астрологи, ни ведьмы, ни прочие мудрые люди страны. Король позвал алхимиков, и один из них пришёл. У алхимика тоже ничего не вышло. Однако он проговорился, что в гильдии есть и другие алхимики — великие алхимики, знающие гораздо больше, чем он. Король потребовал, чтобы все лучшие алхимики гильдии явились во дворец и попытались спасти жизнь его сына. А гильдия алхимиков отказалась, заявив, что не может прервать свою работу.

Так я очутился здесь. Я должен был вторично передать приказ короля — более официально и менее вежливо.

Алхимик сделал вид, что читает пергамент. Я был уверен, что он притворяется — его глаза всё время оставались неподвижны. Наконец он дал мне тот же ответ, который получил и королевский курьер: гильдия алхимиков не может прервать свою работу.

— Почему потеря пары недель для вашей работы важнее, чем жизнь принца?! — заорал я и посмотрел прямо в эти жутковатые неподвижные глаза.

Алхимик молчал слишком долго. Я даже забеспокоился, не сломал ли я его — может, это на самом деле какой-то очень сложный механизм, а я крикнул слишком громко и какая-то шестерёнка неудачно сдвинулась. Наконец он спросил:

— Сколько времени тебе нужно было бы изучать архитектуру, чтобы построить такой же замок, как этот?

— Я не архитектор, — ответил я. — Я — воин.

— Я знаю. Так сколько тебе пришлось бы учиться, чтобы стать архитектором?

— Десять лет? — предположил я. — Двадцать?

— А почему? Существуют книги по архитектуре, некоторые из них написаны людьми, намного более великими, чем создатель этого замка. В некоторых из них — пятьсот страниц, в других — тысяча. Ты настолько медленно читаешь, что на тысячу страниц тебе потребуется десять лет?

— Нельзя понять архитектуру, всего лишь прочитав книгу.

— Но почему?

— Потому что… невозможно… — когда алхимик задавал первый вопрос, я разозлился, однако теперь меня всерьёз заинтересовала эта тема. Во всяком случае, это было действительно любопытно. Почему великий архитектор не может записать свои знания в книгу? И почему я не могу прочесть её и стать таким же великим архитектором?

— Потому что нужно всё это запомнить, — наконец ответил я.

— Не обязательно. Когда ты строишь замок, ты можешь носить книгу с собой.

— Это не поможет. Знания… не будут упорядочены в моей голове должным образом. Я захочу построить стену и не буду даже знать, что я должен учитывать при постройке стены. Мне придётся постоянно перелистывать всю книгу целиком.

— Ты — воин, — повторил алхимик. — Ты читал записки Цезаря?

— Я знаю их почти наизусть.

— Ты умеешь командовать войсками как Цезарь?

— Нет.

— Почему?

Я понял, к чему он клонит. Цезарь написал о войне всё, что только можно. Я прочитал это всё. Но я не Цезарь. Проблема не только в том, чтобы заучить книги.

— Знания, — заговорил алхимик, — передать сложнее, чем кажется. Можно записать структуру определённой арки или тактические соображения, лежащие в основе той или иной стратегии. Но есть навыки более высокого уровня, для которых у нас даже нет названий и которые мы не можем оценить. Цезарь мог оглядеть поле боя и точно определить, что в этом месте строй противника прорвать нельзя, а в том — можно. Витрувий мог представить громадную базилику целиком, со всеми её стенами и колоннами. Мы называем это мудростью. Нельзя сказать, что ей нельзя научиться, но ей нельзя научить. Понимаешь?

Я понимал. Если бы Цезарь обучал меня несколько лет, я бы, скорее всего, впитал какие-то из его навыков чтения поля боя. Я научился бы хотя бы смутно видеть суть его гениальности. Но он не смог бы мне просто всё это рассказать. Дело было не в секрете, который он прятал от других, чтобы оставаться самым лучшим. Речь шла о силе, которая принадлежала лишь ему одному, и её можно было передать лишь частично.

— Вообразим, — продолжил алхимик, — что ты захотел построить что-нибудь совершенно простое. Например, крестьянскую хижину. Сколько времени тебе пришлось бы изучать архитектуру под началом Витрувия, чтобы это сделать?

Теперь мне уже не хотелось говорить, что я не знаю. Я просто предположил:

— Год?

— Предположим, ты хочешь построить что-то посложнее. Например, акведук, во всём подобный тем, что строили римляне. Сколько?

— Лет пять?

— Какое-нибудь грандиозное здание, например, дворец или храм?

— … лет десять?

— Самое величественное здание в мире. Собор святого Петра, Пантеон, Шартрский собор, или что-нибудь новое, что сочетает лучшие черты всех этих храмов?

— Откуда я знаю? Лет двадцать? Тридцать?

— Если я скажу, что тебе понадобится двести лет, ты поверишь?

— Нет. Человек живёт лет семьдесят. Если бы, чтобы построить собор святого Петра, нужно было изучать архитектуру больше семидесяти лет, его бы никто не построил.

— Таким образом, — сказал алхимик, — мы обнаружили кое-что удивительное. Искусство архитектуры ограничено человеческой жизнью. Чтобы спроектировать величайшие здания из всех возможных, придётся изучать архитектуру семьдесят лет. Бог провёл черту на песке и навеки закрыл нам путь к ещё более грандиозным творениям.

Я на секунду задумался.

— Кажется, это не так. Каждый год придумывают что-нибудь новое. Парящие контрфорсы, витражи, стрельчатые арки. У римлян ничего этого не было. Мы не просто изучаем работы Витрувия, мы двигаем архитектуру дальше. Возможно, для изобретения контрфорса потребовалась сотня лет, но когда его изобрели, другим архитекторам уже нужны лишь недели, чтобы его изучить и понять, как его правильно использовать в своих зданиях. Архитектура развивается не только от архитектора к архитектору. но и от цивилизации к цивилизации.

— Ты владеешь математикой? — спросил алхимик.

Я покачал головой.

— Тогда я попробую объяснить на словах, хотя правильнее было бы записать уравнение. Первый параметр — скорость, с которой ученик усваивает уже открытые знания по архитектуре. Второй параметр — скорость, с которой мастер изобретает новое. Третий параметр обозначает, в какой степени нужно достичь границ знания, чтобы изобрести новое: при нуле все могут что-нибудь открыть, независимо от того, сколько они знают, при единице нужно сначала освоить все ранее открытые факты. Четвёртый — потенциал для специализации: при единице невозможно понять часть, не поняв целое, при нуле можно делить изучаемую область сколько угодно. Пятый…

— Кажется, замена математики на слова не делает её понятней.

— Эх. Хорошо, представь науку, в которой ученику, чтобы освоить некое знание, нужно потратить десятую часть того времени, которое потратил мастер, чтобы его открыть. И представь, что никто не в состоянии развить эту науку дальше, пока не освоил абсолютно всё, что уже открыто. И невозможно разделить эту ношу — нельзя сказать одному архитектору: «О, ты изучаешь, как делать стены, а я буду изучать, как делать крышу», один гений должен понимать всё здание целиком, все части должны идеально подходить друг к другу. Мы можем вычислить, как далеко продвинется такое искусство.

— Как?

— У первого ученика нет мастера, и ему придётся всё открывать самому. Он исследует 70 лет и записывает свою мудрость в книгу перед смертью. Второй ученик читает эту книгу и за 7 лет учится 70 годам исследований. После этого он исследует что-то новое 63 года и пишет книгу, в которой содержится 133 года исследований. Третий ученик читает эту книгу 13,3 года, затем самостоятельно исследует новое 66,7 лет, и получается 200 лет исследований. И так далее, и так далее. Проходит много поколений, уже накоплено 690 лет исследований, и ученику нужно 69 лет, чтобы их освоить. У него остаётся лишь один год, чтобы открыть что-то новое, и оставить мир с 691 годом исследований. И так прогресс продолжает медленно ползти. Он постоянно увеличивается, но так никогда и не дойдёт до 700 лет архитектурных исследований.

— Такого не может быть, — возразил я. Частично, потому что такого действительно не могло быть, а частично, потому что описанная картина напугала меня сильнее, чем я был готов признать.

— В архитектуре — да. Архитектору не обязательно осваивать абсолютно всё, чтобы открыть что-то новое. И можно делить вопросы между людьми: я могу работать над стенами, пока ты работаешь над окнами. Такое может быть только в случае Искусства столь идеального, столь всеобъемлющего, что ищущий обязан познать всё, что открыли ранее, если он хочет узнать хоть что-нибудь.

— И в этом случае невозможно накопить больше 700 лет знаний.

— Можно поступить умнее. Мы представили, что каждый мастер записывает свои знания в книгу для ученика, который придёт после него, и каждый ученик читает записанное со скоростью в десять раз большей, чем нужна мастеру для открытия нового. Однако что если мы добавим посредника, редактора, который читает книгу не для того, чтобы выучить её содержимое, а чтобы понять, как переписать её более понятно? Кого-то, чья работа заключается в том, чтобы придумывать идеальные аналогии, умные подсказки, новые способы рисовать графики и диаграммы. Когда он освоит заметки мастера, он создаст из них учебник, который можно прочесть за одну двадцатую того времени, которое потребовалось мастеру, чтобы открыть это знание.

— Таким образом мы сможем удвоить максимально возможное количество исследований. Получится 1400 лет.

— Это непросто. Помни, у редакторов те же проблемы, что и у учеников: они могут писать учебник лишь о тех знаниях, которые сами уже поняли. Мы добавляем к задаче множество новых людей и многие поколения работы. Однако в конце мы действительно сможем накопить 1400 лет знания. Что если хочется большего?

— Большего?

— Боюсь, что так.

— Гм. Можно… можно добавить больше слоёв редакторов. Редакторы редакторов, которые сделают учебники поистине идеальными.

— Наверное, ты пытаешься сказать, что такая редактура станет Искусством.

По голосу алхимика было совершенно понятно, что последнее слово начинается с заглавной буквы.

— У каждого Искусства своя структура. Архитектура, если её изучать достаточно времени, позволяет накопить семь сотен лет собранного знания. Сколько лет способны накопить редакторы и учителя? Должен ли некий первый редактор потратить семьдесят лет на освоение принципов редактуры, которые он передаст своему ученику, который продвинет искусство ещё на шестьдесят три года, которые он передаст дальше? Будет ли 1400-летний редактор непредставимым мастером, способным строить настоящие базилики редактуры, мастером-учителем, способным переформулировать любое понятие так, что оно станет интуитивным и легко запоминаемым?

— Я передумал. Налей мне.

Алхимик налил мне жидкость неопределённого цвета. Я отхлебнул. Питьё не походило совершенно ни на что из того, что я пробовал раньше, разве что слегка напоминало букву «Н». Впрочем, я был практически уверен, что в его состав входил алкоголь.

— Ты говоришь о бесконечной последовательности, — сказал я, осушив бокал.

— Не бесконечной. Архитекторы. Учителя. Учителя учителей. Искусство учить учителей уже мало чем отличается от искусства учить. Трёх уровней достаточно. Впрочем, эти уровни смешиваются. Учитель, который обучает следующего архитектора должен быть мастером и в умении учить и в архитектуре. Я опущу математику и просто скажу, что нужно несколько учителей с разным балансом учительского и архитектурного навыков. Один будет потрясающим учителем, десятилетиями изучавшим искусство писать учебники, и он напишет великолепный учебник «Введение в Архитектуру», который позволит идеально и быстро понять первые десять лет архитектурного искусства. Другой будет средним учителем, который в достаточной мере знает продвинутую архитектуру, чтобы написать сносный учебник по этой теме. А ещё один целиком сосредоточиться на изучении мастерства Обучения в надежде однажды передать свои знания другим, чтобы уже они с его помощью писали учебники по архитектуре. На практике мы ограничены несколькими точками на этой кривой баланса между навыками.

— На практике?

Алхимик жестом позвал меня за собой. По тёмным коридорам мы вышли во внутренний двор, залитый светом полной луны. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что я вижу. Затем тёмные фигуры обрели форму. Обелиски, покрытые иероглифами. Сад обелисков.

— Слово «алхимия» происходит от «ал-Кеми», арабского слова египетского происхождения. Первым о проекте задумались древние египтяне. Они не искали философский камень, во всяком случае, на первых порах. Они просто хотели, чтобы появились нормальные философы. Однако философия больше других наук требует мудрости, которая приходит с возрастом. Больше других наук знания философии нельзя просто прочесть — их нужно обдумать, они должны смешаться с жизненным опытом и выкристаллизоваться в этом смешении. Египетские учёные столкнулись с той же проблемой, что и наши гипотетические архитекторы — есть секреты, недостижимые за время жизни человека.

Поэтому они задумались, нет ли способа обмануть смерть. Полученный ответ одновременно обнадёживал и обескураживал. Овладев тайнами высокой химии можно было создать элексир, дарующий бессмертие. Однако эта работа сама по себе требовала гораздо больше знания, чем мог накопить человек. Уроборос является символом алхимиков, потому что наша задача замыкается сама на себя. Чтобы стать бессмертным, нужно сначала стать бессмертным.

И нам остался лишь медленный путь — идти к цели поколение за поколением, так же, как архитекторы работают над величайшими базиликами. Египет пал, но мы не пали. Рим ушёл в прошлое, но мы остались. Несколько родов, потомки древних жреческих семей Гиераконполя и Мемфиса, продолжают свою работу. Остановка привела бы к тому, что процесс, требующий четырёх тысяч лет постепенного асимтотического приближения к цели, пришлось бы начинать с начала, ведь, тексты, конечно, полезны, но обучать алхимика могут лишь настоящие учителя, обучавшиеся у учителей учителей, которые в свою очередь учились у учителей учителей учителей. О неверном шаге страшно даже подумать. Однако любая победа — единственный флакон Эликсира, единственный кусочек Камня — навсегда покончит с этим кошмаром. Мы станем бессмертными, превратимся в философов, чей жизненный срок наконец будет соответствовать глубинам тайн Природы.

Вот в чём состоит миссия нашей гильдии. Немногие из нас, прошедшие все экзамены, занимаются алхимическими исследованиями, двигающими вперёд Великое Делание. Другие учатся, чтобы стать учителями или учителями учителей. Провалившие экзамен остаются в гильдии в другом качестве и управляют её мирскими делами. Кто-то рыщет по деревням в поисках талантов, которые способны пройти обучение и стать подмастерьями. Другие заведуют нашими финансами. А наименее способные, вроде меня, тратят время на разговоры с другими людьми, пытаясь убедить их в важности нашей миссии. Ещё несколько веков, и у нас будет Камень. Я удовлетворил твоё любопытство?

— Полностью, если не считать изначального вопроса. Вы настолько заняты, что не можете уделить принцу пару недель?

— Бог устроил так, что Великое Делание непросто. Мы сделали всё, что в наших силах, чтобы обучить наших алхимиков, наших учителей, наших учителей учителей и так далее. Но в итоге обнаружилось, что способности человеческие заканчиваются там же, где начинается возможность успеха. По воле своей Он бросает нас в жернова асимптоты.

— Всё равно непонятно.

— Ты помнишь про архитектора, который учится в десять раз быстрее, чем нужно на исследования и при этом не может накопить больше, чем 700 лет знаний? У пятидесятого алхимика будет 696 лет обучения и он сможет потратить на собственные исследования лишь пять месяцев. Сотый алхимик получит 699,98 лет обучения и сможет потратить на исследования лишь день перед смертью. До этого мы ещё не дошли, но мы уже зашли довольно далеко. У нас нет Камня, но есть зелья, которые гарантируют определённый жизненный срок, чтобы никто не умер раньше времени. Последние несколько поколений на смертном одре говорили, что они почти чувствуют Камень, что нужно подумать лишь несколько часов ещё и мы его получим. Говорят, мой дед, умирая, понял рецепт Камня. Он начал диктовать, но его глаза закрылись навеки раньше, чем он успел закончить перечень ингридиентов.

— И?

— Ты просишь нас прервать работу на пару недель, чтобы спасти жизнь принца. Но такая остановка отбросит нас на поколения назад. Мы зашли слишком далеко, и сейчас ценны лишь несколько последних часов в жизни алхимика. Мы не можем уделить принцу часы. Даже секунды не можем.

— А ваши учителя… или учителя учителей?

— Они владеют алхимией в какой-то степени, но у них такая же ситуация. Наши учебники переписывались годами, и сейчас они настолько идеальны, что лишь в последние дни своей жизни учитель становится способен написать что-то лучше. А наши учителя учителей достигли такого мастерства, что лишь в последние дни своей жизни они способны создать учителя лучше, чем те, что уже существуют.

— И в системе нет вообще никакого запаса прочности?

— Только я и подобные мне. Те, кто признан неподходящими для исследований и обречены на мирские дела. Мы уже посылали вам одного такого. Он не справился. Больше нам дать некого.

— Короля это не обрадует. И принц умрёт.

— Все умирают, — ответил алхимик. — Если принц не умрёт в этом году, он умрёт в следующем. Или пятьдесят лет спустя. Вопрос не в том, когда мы умрём, а в том, что наши жизни добавят к Великому Деланию. Ртуть испаряется и исчезает. Но если её смешать с азотной кислотой, то, что останется, будет существовать вечно. Жизни тех, кто не является частью какого-либо Делания, значат для меня меньше, чем для них самих значит один день. Те же, кто двигает Делание, ценнее золота. Так и скажи королю.

— Он не поймёт.

— Тогда ты должен его научить, — сказал алхимик. — Как я научил тебя, а мои учителя научили меня, а их учителя научили их, и так далее до первых философов Египта.

С этими словами он посмотрел на меня, и в черноте его слишком неподвижных зрачков я узрел само Время.

Перевод: 
Alaric
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (19 votes)

Понимание

Скотт Александер

Двое детей читают текст, написанный ИИ:

Хоббиты брызгали друг другу в лицо водой, пока оба не промокли до нитки.

Один другому говорит: «Ва-ау! Если давать ИИ читать больше текстов, со временем он поймет, что такое вода!»

Второй ребенок отвечает: «На самом деле, не поймет».

Первый ребенок говорит: «Ну, конечно, поймет! Он осознает, что вода — это жидкость, которой можно брызгаться, и что если обрызгать человека водой, тот намокнет. Что тут ещё понимать?»

Второй ребенок говорит: «Всё, что он понимает это лишь отношения между словами. Ни одно из этих слов не привязано к реальности. Для него не существует такого понятия как „вода“, также как не существует понятия „быть мокрым“. Буквы В-О-Д-А, стоящие неподалеку от букв Б-Р-Ы-З-Г-И, для него статистически связаны с буквами М-О-К-Н-У-Т-Ь».

Первый ребенок убегает в слезах.

Двое химиков наблюдают за спором детей. Первый химик говорит: «Ва-ау! Понаблюдав за ИИ, они смогли обсуждать природу воды!»

Второй химик иронично: «Действительно ли? Дети ведь и сами не понимают, что такое вода! Вода — это два атома водорода плюс один атом кислорода. И ни один из них не знает этого!».

Первый химик отвечает: «Да ладно. Они знают о воде достаточно, чтобы сказать, что понимают её. Они знают, как она выглядит, знают, какая она на вкус. Это в общем-то всё, что нужно знать о воде».

Второй химик отвечает: «Все это лишь связи между наборами сенсорных данных. Ребенок знает, что (изображение прозрачной блестящей штуки) = (ощущение влажности на коже) = (освежающий вкус). Он может использовать эти связи, чтобы делать предсказания, вроде, если на меня выльют ведро (изображение прозрачной блестящей штуки), то появится сильное (ощущение влажности на коже). Слово «вода» тут является узлом,связывающим все ощущения воедино. Делать предсказание о мире становится намного проще. Но не важно, насколько хорошо ты понимаешь эти связи, они никогда не приведут к идее H2O или любым другим химическим фактам, находящимся за пределами обычных сенсорных данных».

Первый химик говорит: «Возможно, им известны факты вроде „вода заставляет железо ржаветь“. Это химический факт».

Второй химик говорит: «Нет, они знают только, что (изображение прозрачной блестящей штуки + влажность + свежесть) заставляют (изображение тусклой металлической штуки + твердость) измениться на (изображение красных пятен + мягкость). Они не понимают, что H2O + Fe даёт оксиды железа. Им известно множество статистических связей между сенсорными данными, но ни одна из этих связей не ведет к химическим явлениям, стоящим за данными».

Первый химик говорит: «Тогда насколько мы сами можем говорить, что понимаем воду? Ведь за химическими реакциями стоят более глубокие уровни материи: квантовые поля, суперструны и уровни еще ниже этих. Все что у нас есть это статистические отношения, которые выполняются, несмотря на устройство нижних уровней».

Двое ангелов наблюдают за спором химиков. Первый ангел говорит: «Ва-ау! Увидев взаимосвязь между сенсорным данными и атомной моделью устройства мира, эти химики осознали, что существуют уровни понимания, недоступные людям».

Второй ангел говорит: «Нет, не осознали. Они лишь механически проводят аналогию от связи атомной модели с сенсорными данными. Они не знаю ничего о Термин на ангельском №1 или о Термин на ангельском №2. Они даже не могут выразить их в своём языке!».

Первый ангел говорит: «Да, но ведь указатели, которые они используют, вроде „уровни еще ниже этих“ будут иметь те же статистические отношения между моделью и реальностью, что и Термин на ангельском №5».

«Да, но это все равно, что сравнивать способность отвечать „Поло!“, когда тебе говорят „Марко!“ с глубоким историческим пониманием торговых отношений Европы и Азии в средних веках. Само по себе понимание того, что некоторые статистические модели подобны друг другу, не даст ни малейшего представления о том, какой Термин на ангельском №4 у этих моделей».

«Я не говорю, что люди действительно что-то понимают», — сказал первый ангел. — «Просто впечатляет, чего можно добиться, манипулируя символами ментального языка, построенного поверх сенсорных данных без всякой связи с соответствующим Термин на ангельском №3 вообще».

«Думаю, да, впечатляет», — сказал второй ангел. — «Для людей».

Бог сидит в верхнем пределе рая, один.

«Ва-ау!», — думает он про себя. — «Этот простенький клеточный автомат сегодня генерирует занятные паттерны. Интересно, что он сделает дальше!»

Примечание редактора сайта: Этот перевод взят из блога Антона Желтоухова.

Перевод: 
Антон Желтоухов
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 5 (11 votes)

Логик и Бог-Император

Скотт Александер

Однажды логик совершил великий подвиг и Бог-Император предложил ему награду на выбор.

— Ты можешь, — сказал Бог-Император, — получить руку моей старшей дочери, наследницы трона, но не столь красивой. Или можешь жениться на моей младшей дочери, которая неописуемо прекрасна, но лишена права наследования.

На следующий день Бог-Император застал логика в постели с обеими дочерьми. Разъярённый, он набросился на учёного с угрозами и обвинениями, который лишь ответил с усмешкой:

— Кажется, кто-то не понимает разницы между «или» и «исключающим или».

Бог-Император приказал заковать его в цепи и привести в тронный зал на следующий день. Там он провозгласил:

— Ты оскорбил меня и предал мою щедрость, так что теперь ты будешь подвергнут испытанию. Перед тобой стоят семь сундуков. В шести из них лежат черепа. В оставшемся — ключ к твоим цепям. Я прибегнул к услугам самых искусных хитрецов в королевстве, чтобы составить для тебя логическую загадку, которая даст ответ, в каком сундуке ключ. Ты можешь открыть один сундук. Если ты не найдёшь сундук с ключом с первого раза, тебя обмажут в соусе для барбекю и кинут к волкам.

Логик подошёл к сундукам; на каждом из них была написана заковыристая подсказка. Он тщательно осмотрел все семь и долго стоял в глубоком раздумье. Наконец, он открыл третий сундук. Внутри был золотой ключ.

— Очень впечачатляюще! — сказал Бог-Император. Затем приказал:

— Стража! Обмажьте его в соусе для барбекю и киньте к волкам!

— Но… но! — пролепетал логик в ужасе, — …но вы сказали!..

Бог-Император оскалился.

— Кажется, кто-то не понимает разницу между «если» и «если и только если».

Перевод: 
Переводы Кочерги
Оцените перевод: 
Средняя оценка: 4.8 (6 votes)